Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 42)

Александр Иванович признался:

— Вот пытался как-то… Да то ли перо с зацепом, то ли рука кочергой, — пошутил он. — А может, и герой не больно податливый… — Он прищурился, и губы его стали тонкими-тонкими. — Может, вы счастья попытаете, а? — Тут же, задумавшись о чем-то и вдруг посерьезнев, он добавил: — Обязательно, обязательно надо вас познакомить с Забелиной.

Познакомились мы на другой день.

Часа четыре потаскав меня — вверх и вниз — по бесчисленным, похожим на корабельные, лесенкам бывшего своего цеха, где когда-то руководил сменой, где в тридцатых годах расшевеливал, разжигал стахановское движение, и обстоятельно ознакомив меня с процессом получения кальцинированной соды, Александр Иванович сказал наконец:

— Ну, а теперь пойдемте-ка в электролизный, к Забелиной. — Заприметив мой несколько обмяклый от непривычного скоростного лазания по нескончаемым, струнно гудящим ступенькам вид, он прищурился и сказал не то с чуть виноватой, не то чуть иронической улыбкой: — Производство соды — это, знаете ли, в основном лестницы. Да-а… Вот в электролизном отойдете: у них там без этого… без лесенок. Хотя… хотя и там есть свои крутики…

Крутик

Забелина приняла меня довольно холодно и, как мне показалось, даже несколько настороженно: видно, беспокоила ее перспектива потерять время, которого у начальника цеха, как известно, всегда нехватка.

— Вас интересует процесс электролиза? — спросила она.

— Люди главным образом, — ответил за меня Александр Иванович. Он многозначительно скосил на меня глаза, улыбнулся и добавил: — Ну, а мне позвольте оставить вас…

Валентина Александровна долго водила меня по отделениям цеха — из корпуса в корпус, терпеливо разъясняла тонкости электролиза раствора поваренной соли, из которого здесь получают совсем будто бы и неудивительный продукт — каустик, говоря домашним, обиходным языком, или едкий натр — каустическую соду на точном языке химиков. Без нее, как узнал я тут же, не родится ни один из современных полимерных материалов. А потом, позже, мы стояли с ней в красном уголке цеха возле диаграммы, на которой — то ломаясь, то выравниваясь — шагали через горы, перепутывались разноцветные линии. Забелина объясняла:

— Вот сороковые годы: таким был уровень производства в ту пору. — Зажатый в руке карандаш скользил по диаграмме. — А вот шестьдесят третий. Видите? Видите, как поднялась выработка… вот эта кривая красного цвета…

— Прямая, — попробовал поправить я, потому что понятие «кривая» показалось мне здесь очень уж условным: линия шла вверх неодолимо, круто и прямо.

— Ну что ж, пусть прямая, — согласилась Забелина и заговорила о том, как разрастался и совершенствовался этот, ее цех…

Суховатый, с оттенком официальности вначале, тон ее голоса понемногу теплел, как бывает обычно, если рассказывают о заветном и близком, и мне хотелось увидеть, точнее — почувствовать, рядом с красной прямой, что поднималась на диаграмме, другую линию — линию жизни человека, ум, воля, энергия которого помогали выравнивать, выпрямлять и поднимать кверху все то, что было за этой вот линией на диаграмме. Я вспомнил очерк Чудакова и то, что бегло рассказывал мне о Забелиной сам Александр Иванович… Нет, пока я знал о ней слишком мало. В тридцатом приехала на завод из Свердловска. С дипломом техника переступила порог лаборатории этого цеха. Руководила отделением. Была техноруком. А потом, когда в мирном небе заклубились по-свинцовому тяжкие тучи всенародной беды, когда натемно заволокли они горизонт, перешагнула она порог комнаты, где до того за столом у окна работал кто-то другой. Новый начальник цеха Забелина была уже в ту пору коммунистом.

За всем этим чувствовалась богатая жизнь, интересная судьба, проникнуть в которую хотелось обстоятельно, до малейшей детали. Я еще не знал в ту пору, что стоял как раз у подножия того самого «крутика», на который намекал мне Александр Иванович…

Должно быть, я задал слишком неосторожный, слишком прямой вопрос. Тогда и прозвучало то сухое и строгое:

— Писать обо мне решительно нечего. Еще раз повторяю: решительно нечего!

По тону, каким это было сказано, по предупреждающему жесту я понял: начни расспрашивать, настаивать, убеждать — разговор прервется вообще.

Забелина, точно заслоняясь от новых моих расспросов, глянула на часы, сказала:

— Извините, мне к четырем в горком партии. Но если вас интересуют люди… Словом, завтра после десяти утра я постараюсь выкроить немного времени.

Конечно, я поспешил согласиться.

Обычная исключительность

Я пришел точно к сроку, втайне надеясь, что, может, удастся мне как-то повернуть разговор на то главное, что интересовало меня. Но Валентина Александровна, вероятно, догадывалась об этом моем намерении и потому начала сама и сразу, едва я уселся возле стола.

— Я обещала о людях… Что ж, будем знакомиться.

Она достала толстый альбом с фотографиями и, распахнув его, показала одну.

— Только с этим человеком, к сожалению, вам придется знакомиться заочно: инженер Кирьянова в Москве, в командировке. Почему сперва о ней? О, я думаю, вы поймете сами… Вот она среди рабочих своего отделения, которым руководит сейчас. А была… — Забелина смолкает ненадолго и сосредоточенно смотрит на стылое, в морозной росписи, стекло большого окна. Потом продолжает: — Помню, как Татьяна Михайловна… Таня Кирьянова пришла к нам в лабораторию. С таким, знаете… ну, что ли, удивлением, как будто ей сверх ожидания доверили что-то необыкновенное, почти волшебное. А на самом деле…

Я смотрю на фотографию, на лицо инженера Кирьяновой, на строгие ее глаза и как бы вижу все то, о чем рассказывает мне Забелина, вижу настолько явственно, будто было все это на моих глазах.

Малограмотная девчонка, все достояние которой состоит пока из восемнадцати лет жизни, моет в лаборатории посуду. Я вижу, как она неловко — с предельной осторожностью, почти с благоговением — берет все это стекло, такое непривычно тонкое и такое хрупкое на вид. И моет. Больше она ничего не умеет.

Но уметь она хочет. Очень хочет.

И вот я вижу: в стареньком латаном пальтишке куда-то спешит девчонка с книгами под мышкой. Она спешит на курсы ликбеза.

А потом набор на рабфак.

И еще я представляю себе глаза, полыхнувшие необыкновенной радостью: принята в институт!

И война…

Забелина, не отрываясь, глядит на расписанное стужей стекло:

— Да-а… Есть такие вот люди, у которых жизнь — как трудная задача с одним единственным возможным решением. И решение это — как бы ступенька к новой задаче, еще более сложной.

Вчерашняя студентка Татьяна Кирьянова, надев военную гимнастерку да грубые солдатские сапоги, натуго перетянувшись ремнем, ушла сражаться за Родину.

С той поры, верно, и посуровело ее лицо…

Доучивалась после войны. И вскоре появился в цехе несколько необычный по той поре аппаратчик, необычный потому, что лежал в кармане у него инженерный диплом. Отсюда и пошла круто вверх «прямая жизни» инженера Кирьяновой: мастер, начальник смены, начальник отделения… И рядом с дипломом ложится другой, самый драгоценный для человека документ: приняли в партию!

— Историю Татьяны Михайловны мне хочется рассказывать бесконечно, — признается Забелина. Задумавшись на мгновение, она продолжает: — Нет, не потому, что это исключительная судьба, а как раз наоборот — потому что самая обычная для моего современника. Но именно в этой обычности и состоит ее исключительность. Вы со мной согласны?

Пятнадцать километров от Полярного круга

— …Саша Малыгин. Вы увидите его сегодня, — говорит Забелина, захлопывая альбом. — Интересно, какое впечатление у вас о нем сложится? Похожим ли он окажется на того, про какого сейчас расскажу? Знаете, всякий раз, когда я вижу его, в воображении моем возникает одна и та же картина. И так живо-живо…

Мне кажется, что ту же картину вижу и я. Пристань на берегу северной спокойной реки. Знобящее весеннее утро. Облокотясь на перила, долговязый парень глядит в воду, такую же светлую и сквозную, как его глаза. Он ждет пароход. А пароходы там ходят не часто. Иной раз нужно ждать сутками. Но ждать надо: парень едет в отпуск, домой. Туда, где родился; это в пятнадцати километрах от Полярного круга. Иначе как пароходом туда не доберешься. Разве что вертолетом еще… Случалось, кстати, ему и вертолетом. Почтовым. Хоть и не полагается — брали. Да и как отказать? Не куда-нибудь — стариков, мать с отцом повидать рвется парень…

— Впрочем, это не точно — рвется, — говорит Забелина. — Точнее: пробивается. А потом такой же нелегкий путь сюда, на завод. Да-а… Не сразу разглядели мы его характер. Знаете, это очень важно — разглядеть человека, дело по нему подобрать. Долго искать приходится порой…

Александру Малыгину нет еще тридцати. Техник, он пришел сюда на работу дежурным электрической подстанции. Встал на комсомольский учет. Ну и работал себе, не очень-то раздумывая о том, что, кроме одного, главного дела, могут поручить ему еще что-то.

А в кабинете начальника цеха тем временем собирались люди, озабоченные чем-то важным.

— Беда наша в ту пору была, — вспоминает Забелина, — никак молодежные дела разогреть не могли, ну не везло на комсоргов и все тут. А парень этот… По характеру видим, понимаем — есть в человеке добрый запас энергии и куда больший, чем расходует он на свое служебное дело. Подумали мы, посоветовались…