Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 38)
А в общем-то, если идти по трафарету, то должен бы я осудить сейчас Валерия: не учится и не желает, не стремится к тому, чтобы стать инженером («они меньше меня зарабатывают»). Но столько в нем было рабочей стати, такая в нем чувствовалась прочная производственная жилка, здоровая, дисциплинированная, что, будь я начальником цеха, лелеял бы и берег таких кадровых рабочих. Вот и сейчас не поднимается у меня рука, чтобы осудить его. К тому же, когда после просмотра киноочерка мы остались вдвоем и заговорили о веерном способе отбойки руды, который в те дни внедрялся в горном цехе Березниковского калийного комбината, Валерий рассказал мне столько интересного, с таким знанием дела ругал проектные институты, которые плохо помогают предприятию, столько набросал мне проблем, что я, говоривший на эту тему со многими учеными-переучеными специалистами, развел руками от удивления и уважения к этому парню.
Учиться, конечно, надо. Но учеба — это не только школьный класс, это не только стремление получить диплом (я не зачеркиваю знания, получаемые при этом). Учение — это еще умение любым способом, из любых источников получить нужные для дела знания.
Валерий с фрондерством молодого человека отказывается от первого пути. Что ж, наверное, это перегиб. Но нельзя в свою очередь зачеркивать и второй путь. Страшно не то, что человек не ходит в школу, в техникум, университет культуры. Страшен тот застой, который наступает, и наступает не только вслед за этим. А если застоя нет? Тогда что? К тому же смешно на самом деле садить кадровых рабочих, великолепных специалистов за те же парты, за те же учебники, по которым учатся мальчики и девочки в 12–13 лет. Мне, например, будь я на месте Валерия, просто обидно было бы.
Так что спор, о котором я рассказал, вызван, конечно, не только и не столько бунтом меньшего брата против старшего.
Запись в трудовой книжке
Если бы я писал о Валентине Сивкове сценарий киноочерка, то он начинался бы так:
«Трудовая книжка. Она занимает весь экран. Невидимые руки с медлительной торжественностью раскрывают ее. Мы читаем:
Сивков Валентин Иванович.
Место работы — Березниковский анилинокрасочный завод.
Должность — слесарь цеха КИП и автоматики.
Время поступления на работу — 1941 год.
Снова переворачивается страница.
«Сведения о переходе на новую работу», — такова надпись вверху совершенно чистой страницы. На ней появляется первый титр: «Запись в трудовой книжке».
Точнее было бы сказать — одна запись в трудовой книжке, потому что двадцать три года, с 1941 года по настоящее время, работает Валентин Сивков на одном и том же предприятии, в одном и том же цехе.
Ну, а если писать с самого начала, то я должен рассказать о первой нашей встрече.
У Валентина Сивкова настолько характерные черты лица, что его узнать после лет, прошедших со времени съемки киноочерка, совсем нетрудно.
Мне назвали его фамилию, сказали приблизительно, где он работает, и после нескольких звонков по телефону я добрался до начальника цеха КИП и автоматики Давида Абрамовича Дрындера. Он сказал, что Валентин где-то на заводе, в цехе, но он постарается передать ему.
И вот около пяти, когда мы закончили разговор с Павлом, в номер, широко распахнув дверь, вошел Валентин, собственной своей персоной. Стоило взглянуть на его лицо, расплывшееся в широкой улыбке, чтобы понять, что он сегодня навеселе. Увидав Павла, он страшно обрадовался, попробовал даже поцеловаться. Наговорил ему много ласковых слов, а потом, начав выговаривать за то, что он у него не появляется, заклеймил его как предателя, забывшего старых друзей.
Потом он сменил гнев на милость и, небрежно побрасывая фотографии, называл фамилии, имена, адреса, места работы. Он был горд своей памятью, тем, что может помочь в каком-то деле, и мы с Павлом не стали его разочаровывать — названных товарищей мы уже знали.
Кончилось тем, что он решил, что нам нужно идти к нему домой.
— Во, закуска есть, — показал он на авоську с яйцами и бутылками молока. — А насчет этого я соображу.
И он улыбнулся еще шире и радостнее.
Лицо Валентина морщинистое, выглядело старше своих лет, а в глазах виднелась какая-то очень старательно спрятанная боль.
Павел с трудом увел его.
— У него очень тяжелая личная жизнь, — объяснял он потом мне. — Худо было с первой женой. Он ее любил. Она к нему плохо относилась. Ребенок… Потом жена и совсем бросила. Парень запил. Товарищи из цеха с трудом сумели спасти его. И вот, пожалуйста, нет-нет да и появятся вот такие выбрыки. Хотя сейчас у него все наладилось. Жена новая. Двое детей. А старое не уходит.
Позднее я узнал, с чего у него был последний выбрык.
Валентину на выучку дали одного молодого специалиста, недавно закончившего техникум. Группа слесарей, в том числе и Николай, так звали молодого специалиста, с Валентином проверяли, как ведут себя газо- или паропроводы, точно я уже не помню.
Николай проверил все по инструкции. Валентин сам проследил.
Но когда включили систему под нагрузку, труба лопнула. Как потом выяснил Валентин, в самой схеме этого аппарата был конструктивный просчет, предусмотреть который Николай никак не мог.
Этой группой киповских слесарей руководил молоденький инженер. «Из трусливых», — как сказал Валентин. Для него важно было даже не то, что случилась авария, и даже не то, чтобы быстрее исправить ее последствия, которые были совсем незначительны. Ему нужно было найти виноватого. Если высшее начальство спросит: «В чем дело?» — тут же назвать виновного.
Инженер «из трусливых» решил, что виноват во всем этот самый Николай. Техник. Почти мастер. Прорыв был на его участке. Подумаешь, что он проверял этот аппарат под более высокой нагрузкой, чем та, при которой произошла авария. Трубопровод прорвало на твоем участке? На твоем. Значит — и виноват.
Разговор этот шел при Валентине, который понимал что к чему: двадцать три года работы многому учат и в первую очередь умению разбираться в людях, так сказать, в двигательных причинах их поступков и разговоров.
Он не выдержал, вспылил, наговорил начальству много неприятных слов. Инженер из «трусливых», не разобравшись, с кем имеет дело, — на Валентина.
Но тут нашла коса на камень.
— Дай бумаги, — сказал Валентин.
Инженер удивился, но дал листок.
Тогда Валентин тут же, при инженере написал заявление с просьбой уволить его с работы.
— Если бы я схалтурил, с меня особый спрос, — сказал он. — Я тут на заводе каждый аппарат, наверное, трогал. Умом не пойму, руками дощупаюсь. А парня, который только что пришел, подставлять под ответ без его вины не дам.
Шум получился большой.
Но поскольку специалист Валентин отменный, другого такого поискать надо, то дело спустили на тормозах и замяли.
После этого Валентину сообщили о том, что его ждут в гостинице. Перед этим он получил зарплату…
Вот и сорвался.
Не подумайте, что я оправдываю пьянство или вот такие демарши. Это, видимо, лишнее. Другое поразило меня — эта готовность не просто «поговорить за правду», а постоять, побороться за нее. Какая-то внутренняя честность и порядочность, которая не знает компромиссов с совестью, которая не может примиряться с несправедливостью, обманом, обидами, — эта черта не может не привлекать, не может не радовать.
И я не знаю, отчего эта черта: или потому, что она закалилась в трудностях, развилась, или потому, что настолько много было пережито ими, что сейчас, какими бы карами и наказаниями не грозило им выступление за правду, они знают, хуже не будет. Правда все равно возьмет свое. Как брала она всегда на самых трудных поворотах их жизни.
И последнее…
Я поставил название «Последнее», но мне грустно расставаться с людьми, которых я разыскал в Березниках, с которыми познакомился, которые за короткое время стали мне близкими.
Удивительное это поколение — молодые люди, сыновья первых строителей Березников. Внутренняя собранность, деловитость, готовность пожертвовать всем для работы, для дела сочетаются с душевностью и терпимостью, нетребовательность к жизненным благам — с готовностью в любой момент прийти на помощь человеку, попавшему в беду. И не только в беду, это было бы, наверное, очень мало. Они готовы прийти на помощь в любой момент, когда понимают, что эта помощь нужна.
Я в начале этих заметок писал, что война оборвала их мечты.
Но они нашли в себе силы найти себе место не только в жизни, но и вернуть себе свои детские мечты.
Я вспоминаю маленькую, худенькую Машу Кокину. Она мечтала быть балериной и даже с первого класса поступила в балетную школу.
Сейчас она работает секретарем-машинисткой в пожарном депо Березниковского азотнотукового завода. Должность для героя более чем маленькая.
И все-таки Маша счастлива. Счастлива тем, что она имеет возможность не только выступать на сцене сама, но и создала крепкий танцевальный коллектив, который не раз выступал на смотрах самодеятельности, не раз показывал свое мастерство по телевидению. Помогает Маша и школьникам — ведет там кружок.
А недавно у нее была семейная радость. По телевидению выступал ее сын.
Я не могу не сказать и о радости Любови Георгиевны Бабкиной, начальника ватного цеха Березниковской швейной фабрики. Она узнала на кинопленке обоих своих сыновей и чуть было не прослезилась.