Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 36)

— Мы в классе дружим все вместе и баловаться записочками тебе, Толя, просто неприлично. До хорошего они тебя не доведут.

Сидел, опустив голову, словно пришибленный, Славка.

Хоть бы Лора, что ли, повернула свои нереальные синие глаза в мою сторону. Не повернула.

Я вообще легко краснел, а тут вся кровь так и бросилась мне в лицо, стало оно пунцовым, будто перезрелый помидор.

Тогда-то я дал нелепую детскую клятву: никогда, ни при каких обстоятельствах — лучше умереть — не объясняться первым в любви. Сейчас мне за тридцать, но ни разу не нарушил я этой клятвы, хотя было от этого тяжко подчас не только мне одному.

Таковы раны, которые наносят детским душам, в которых гордости побольше, чем у какого-нибудь испанского графа, вооруженного двумя шпагами и грудой пистолетов…

Хамзя не любил ходить с бидоном в столовую, хотя общественное мнение комнаты твердо стояло на том, что ходить туда — это совсем не значит просить милостыню. Он был из рабочей семьи. Сам вместе со взрослыми восстанавливал металлургический гигант. Он был гордым, этот пятнадцатилетний мальчишка. Но война шла, голодные товарищи в комнате ждали его с бидоном, и Хамзя выливал из тарелок остатки супа, принимал мужественные подарки старших рабочих.

Война нанесла много ран человечеству. Но когда я думаю о ее следах, мне на память приходят вот эти парни, Хамзя Шарафутдинов, которые, насилуя свою мальчишескую гордость, шли с бидоном в столовую, бестрепетно оставляли за спиной табличку с надписью «Осторожно! Заминировано!» Раненным на фронте выдают полоски, раненых лечили в госпиталях. Раненые бойцы могли сознавать, что на фронте они сами отвечали раной за рану. А какие лечебницы есть для мальчишек, которые получили душевные раны во время войны и которые, может быть, до сих пор кровоточат?

Собственно, на этом можно было бы закончить рассказ о Хамзе Шарафутдинове, при жизни поставившем себе чугунный памятник. Потому что и дальнейший рассказ будет наполнен трудностями, уж такова была жизнь этого поколения. Хамзя испытал все: изнурительность двенадцатичасовой работы, сумасшедший ритм спешки фронтовых заказов, всепобеждающую силу слова «надо», он узнал суровую грубость мужской компании и крепость мужской дружбы, он стал дисциплинированным, строгим к себе, умеющим жертвовать личным ради дела и не считать это чем-то особенным. Встретился он и с несправедливостью: по чьему-то злому наговору был посажен отец, и всего несколько месяцев не дожил он до реабилитации.

Но прежде чем поставить последнюю точку, расскажу я всего одну деталь, которая с какой-то удивительно приятной стороны раскрыла мне характер этого человека.

После того как мы закончили разговаривать в номере гостиницы, Хамзя пригласил меня к себе домой — показать грамоты и дипломы, полученные за спортивные победы, старые фотографии.

Перед самым домом он неожиданно погрустнел. «Мои-то все уехали к теще в деревню, — вздохнул он. — Соскучился по детям, по жене. Вы уж не обращайте внимания на беспорядок в квартире».

Я сказал ему, что и сам живал один, после чего он заметно успокоился и даже успел рассказать о том, как тренирует команду титано-магниевого комбината — пора переходить на тренерскую работу. Грамот и фотографий у него было много, и он ими дорожил. Если бы не дорожил, то не ставил бы на каждой день и место, где сделана фотография. Даже на самых неважных.

В одном из альбомов мы нашли старую фотографию, у которой от ветхости выкрошились края. Ученики первого класса школы имени Островского, среди которых я увидел и Хамзю, и Машу Кокину, и Павла Богомолова, и других новых моих знакомых, сидели смирные и тихие перед объективом аппарата. Я не попросил эту фотографию. Я даже старался смотреть на нее не очень заинтересованным взглядом. Хамзя Шарафутдинов сам предложил мне ее.

— Так ведь, наверное, жалко? — растерявшись, спросил я.

— Вам она нужнее.

— Но…

— Берите, берите, а то и впрямь передумаю.

И он сам решительно вложил фотографию в книгу, которую я принес с собой.

Вот таким — грустным при воспоминании о семье, решительным, когда нужно было оторвать от сердца что-то очень дорогое, чтобы помочь другому, — и остался Хамзя в моей памяти.

Война и трудности не сделали Хамзю черствым и равнодушным, как не ожесточили они всех, с кем мне пришлось встретиться во время этих поисков. И я всегда с каким-то почтительным преклонением думаю о богатстве душ детей первых строителей Березников.

Трудности, как говорится, закаляют… Эта фраза, отдающая трюизмом, применяется иногда даже в том случае, если трудности привели к опустошенности души, к равнодушию и усталости. Трудности, которые выпали на долю маленьких «киноактеров», прославленных Всесоюзной кинохроникой, закалив их сердца, воспитали в молодых людях чуткость, честность, умение тонко чувствовать беды и боль других, остро переживать собственные ошибки, просчеты и поражения, без которых разве бывает в жизни?

К сожалению, нельзя выкинуть из песни слова. Я нашел далеко не всех воспитанников детского сада, которых Всесоюзная кинохроника снимала в 1935 году. Но среди них попались и те, кто считают себя побежденными.

Мне не очень-то приятно сейчас переходить к этому разделу. Так что сначала послушайте один забавный эпизод из истории поисков киногероев, дабы не подумали вы, что дело это легкое, если имеешь кинопленку, фотографии и добровольных помощников, бывших воспитателей детского сада.

Начался этот случай с того, что Александра Михайловна Панова, седовласая женщина с озорными детскими глазами (побегайте-ка всю жизнь с малышами — поневоле глаза будут молодыми), на фотографии, сделанной с кинокадра и долгое время остававшейся для нас загадкой, вдруг узнала девочку, которая, широко открыв рот, подносила к нему большую ложку.

— Да ведь это Лена Пищальникова. Конечно, Лена. Как это я сразу ее не узнала!..

Александра Михайловна тут же засобиралась, хотя перед этим мы обошли с ней полгорода. Сейчас же к Лене. Она узнает других. Она была очень умной девочкой, развитой и сообразительной.

Мы пришли к Лене. Мы долго говорили с ней о ее работе, о муже-китайце, который приехал в Советский Союз строить новосодовый завод, да так навсегда и остался. Лена, сначала робея и сомневаясь, а потом все более смелея, назвала нам фамилии по меньшей мере семи мальчишек и девчонок. Она знала даже их примерные адреса.

Александра Михайловна радовалась и хвалила Лену. Я поражался тому, как иной раз бывают удачливы «поисковые».

Уже прощаясь, я скорее по инерции, чем сознательно, спросил с какого же года сама Лена Пищальникова.

— С тысяча девятьсот тридцать восьмого, — спокойно ответила Лена.

1938 год!.. Представляете? Когда снимался киноочерк, наша старательная помощница не успела даже родиться, как и те ребятишки, адреса которых мне пришлось вычеркнуть из блокнота вместе с приятными мыслями о моей удивительной удачливости.

Александра Михайловна охала и переживала. Подумать только, тридцати лет не прошло — и так спутаться.

А теперь я все же перейду к рассказу о Мише, Михаиле Свешникове. Мне это тем сложнее, что с Михаилом я так и не сумел встретиться. Рассказ будет о заочном знакомстве.

Встречи не было

Когда я показывал во Дворце культуры энергетиков пленку со старым киноочерком, первым, кого узнали мои эксперты, был Миша Свешников, чистенький, симпатичный паренек.

К его родителям мы пришли с Александрой Михайловной Пановой, которая хорошо знала эту семью: оба сына Свешниковы — Миша и Глеб — воспитывались в ее группе. Мы объяснили цель нашего визита. Очень скоро выяснилось, что нас интересует Миша. Глеб ходил в детсад раньше. Но Лидия Константиновна, так звали мать, рассказывала о своем старшем сыне Глебе охотно, с откровенной материнской гордостью. Глеб — это молодец. Хорошо закончил школу, поступил в Московский институт золота и редких металлов. Оставили его в Москве. А плохих специалистов не оставляют. Имеет квартиру, хорошую, интересную работу. У него прекрасная дочка. Вот взгляните. Это она совсем маленькая. А вот здесь ее снимали в зоопарке на пони. Не правда ли, прекрасная девочка? Она приезжает сюда. И мы у него бываем. Это мы сидим у него на дне рождения жены. Прекрасная женщина — приветливая, заботливая…

Мы с Александрой Михайловной слушали, стараясь вежливо перевести разговор на Мишу. Но наши заходы не помогали. И только когда мы уж впрямую попросили рассказать о ее младшем сыне, Лидия Константиновна, погрустнев, подперла щеку рукой и неохотно начала рассказывать о младшем.

Ну что Миша?.. Мише выучиться не удалось. Уж такая тут история получилась… Когда началась война, Михаил не пошел работать в отличие от Хамзи и Павла, не призывали его и в ФЗО, мать, завдетским садом, и отец, товаровед с содового завода, хотели, чтобы война не сломала наметившийся путь. Но разве от нее, от войны, укроешься? Михаил заканчивал уже седьмой класс, когда на фронте в первом же бою погиб его двоюродный брат, который, закончив десять классов, пошел добровольцем в армию. Миша любил его, мало любил — обожал. Все делал, как Борис. Даже учиться не бросал, потому что Борис продолжал ходить в школу, в десятый класс.

В тот же день, когда пришла похоронная, Миша сообщил родителям о своем решении: