Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 35)

Павел уверенно смотрит в будущее. У него дисциплинирована не только жизнь, но и каждая мысль, каждая фраза. Глаза у него пристальные, строгие, твердые. Такой человек, как Павел, может попасть в любую обстановку, в любую компанию и всюду останется самим собой, не будет ни под кого подделываться. А это самая лучшая в человеке черта. Потому что, как бы ни менялись внешние условия его жизни, любовь к труду, уважение к рабочему человеку у него были, есть и будут всегда. Эта черта вошла в кровь ему. Она стержень его характера.

Послушали бы вы, с какой гордостью рассказывает Павел о том, как он работал электриком на своем тральщике. Электрическое хозяйство корабля таково, что за подобное на суше не возьмется иной инженер. На комбинате он работает слесарем-электриком. Слесарь-электрик — аристократ среди рабочих. Это специалист высшей категории. Ему слесарная работа любая по плечу, а слесаря к работе электрика не допустят. Слесарь-электрик должен читать самые сложные электрические схемы, читать чертежи ему сам бог велел.

И вот теперь к опыту добавились еще знания. Это сочетание — отличный и надежный ключ для дверей в будущее.

Когда я думаю о Павле Богомолове, у меня в голове вертится определение «цельнометаллический». Идет человек по жизни твердо и уверенно. Любит свое дело, свою работу, знает, что никогда и нигде не пропадет, верит, что нужен своему цеху, предприятию, своим товарищам. До всего он дошел своими руками и умом, своим горбом, как говорили в таких случаях раньше. А это повышает в человеке чувство собственного достоинства, великолепное чувство, раскрывающее лучшие стороны души.

Пронести это чувство через те трудности, которые выпали на долю мальчишек и девчонок, которым сейчас по тридцать, — это здорово.

На этом я, пожалуй, закончу свой рассказ о Павле Богомолове и перейду к Хамзе Шарафутдинову.

Хамзя-футболист

В Березниках Хамзю-футболиста знают все, кто имеет хоть маломальское отношение к футболу. Много лет он бессменно играл за сборную города сначала в розыгрыше на первенство области, а затем республики. По странной случайности Хамзю-футболиста не знали в отделе кадров титано-магниевого комбината, зато там хорошо знали Хамзю Шарафутдинова, опытного слесаря из отдела главного механика.

Не только в сердца болельщиков вписал свое имя Хамзя. Если вы пойдете по Березникам мимо чугунной ограды, которая окружает сквер возле Дворца культуры имени Ленина, нагнитесь и присмотритесь внимательней к решетке. На некоторых столбиках вы сможете прочитать влитое в чугун имя «Хамзя Шарафутдинов».

Решетка сделана на совесть, стоять ей долго, и пока она существует, в Березниках, в самом центре, сохранится и этот чугунно-монументальный памятник Хамзе-футболисту. Эти решетки отлиты в литейном цехе Березниковского азотнотукового завода, где Хамзя работал после службы в армии, с 1951 года. Когда цеху было дано это дополнительное задание, он задыхался из-за тесноты, из-за нехватки людей. Тогда-то Хамзе Шарафутдинову и было дано комсомольское поручение — в свободное время отлить решетки. А свободное время — только ночь. Несколько ночей провел в цехе Хамзя Шарафутдинов. Имел в конце концов он право написать на столбиках свою фамилию, чтобы люди знали, кто их сделал?!

Эту историю мне рассказал сам Хамзя. Он закончил ее с доброй насмешкой над самим собой: «Дурак еще был. Молоденький. А все равно, иду сейчас — приятно. Фамилия Шарафутдиновых на улице значится. Отцу было бы приятно».

Я пошел в этот сквер, внимательно присмотрелся к решеткам и отыскал вылитое в чугуне имя Хамзи. Память о том, как выполнял он комсомольское поручение. Я думал тогда, что нужно было сохранить большой запас наивности, этакой мальчишеской гордости и самолюбия, желания оставить хоть какой-нибудь след в жизни, чтобы смертельно усталому выписывать на раскаленных столбиках свою фамилию.

И это после всего, что выпало Хамзе во время войны.

Хамзя и сейчас невысок ростом. В футбольной команде Березников он всегда занимал самый левый фланг. И я отлично представляю, как в 1941 году маленький и хилый Хамзя сказал задумавшемуся отцу:

— Я поступаю работать.

Попал он в железнодорожные мастерские станции Усольская, они занимали грязные, тесные помещения, где летом стояла сажная духота, а зимой сквозняки пронизывали так, что к промасленной телогрейке, которая на морозе замерзала и стояла колом, невозможно было прикоснуться скрюченными от холода пальцами.

Каждое утро без выходных и отпусков выходил Хамзя из своего домика на улице Челюскинцев и брел по железнодорожной ветке к мастерским, спотыкался о шпалы, иногда падал, потому что по утрам глаза его спали. Работал наряду со всеми по двенадцать часов в сутки. Дисциплина была военная, строгая.

Жизнь была куда там тяжелей, но неистребимая сила юности манила в неизвестное. Когда советские войска освободили Макеевку, в Березниках объявили набор желающих ехать на восстановление Макеевского металлургического завода. Пришел к начальнику мастерских и Хамзя.

— Направьте в Макеевку меня.

— Шарафутдинов? Тот? — спросил начальник мастерских, прочитав заявление.

— Да.

— Отец-то отпустит?

— Сам взрослый.

Начальник мастерских, пожилой, болезненного вида человек с въевшимися в лицо угольными крошками, вздохнул и подписал заявление.

— Только без спросу не вздумай убегать.

— Я не маленький, — обиделся Хамзя.

Макеевка была сильно разрушена. Ребят разместили куда попало. Зима в тот год на Украине стояла жуть какая холодная. Поеживались даже привычные уральцы. Ребятам совсем тяжело было, потому что на троих приходились одни целые сапоги, да и те латаные-перелатанные.

Жили голодно. Лакомым блюдом считалась кукуруза. Ее добывали на кукурузном поле, которое начиналось сразу же за заводом. Снег и пурга не сумели повалить крепкие кукурузные стебли. На опушке (иначе и не назовешь край кукурузного поля) стояли таблички: «Осторожно! Заминировано!»

Голод не признавал табличек, голод уповал на случай. Голос страха умолкал в предвкушении сытного пиршества. Правда, то и дело с поля доносились взрывы, но они не останавливали ребят. Они видели, как раненных на поле отвозили в госпиталь, слушали строгие наказы, но надежда на счастливый случай была сильнее.

Ребята, жившие в той же комнате, что и Хамзя, считались богачами: у них был огромный бидон. С ним каждый обед очередной дежурный по комнате отправлялся в столовую. Ребятишки не просили у рабочих, они не какие-нибудь, чтобы унижаться до этого, сами работают. Просто у них никогда не хватало до получки, просто у них был отчаянно голодный вид и считалось вполне приличным, если какой-нибудь щедрый взрослый при виде оборванного паренька подзывал его к себе.

— На-ка вот.

И выливал в большой бидон часть своего кукурузного супа. Считалось приличным сливать в бидон остатки супа или каши в тарелках. Не для себя человек выглядывал их по столам, для товарищей.

Им всем было по пятнадцать. Возраст, когда душа восприимчива и к добру и к злу, когда самолюбие настолько еще тонкая штука, что готово реагировать на малейшую несправедливость, когда унижение чувствуется острее, а гордость готова взбрыкнуться даже по незначительному поводу.

Я отвлекусь. Я расскажу о себе.

В то время, когда Хамзя был в Макеевке, а Павел Богомолов и Валентин Сивков работали на анилинокрасочном заводе, в Мосягино, я учился в Березниках в пятом классе в школе имени Пушкина. Три года разницы в возрасте в те годы были водоразделом поколений и судеб.

Тяжелый груз тыловой работы взвалили на свои плечи женщины и подростки. А я в то время был без памяти влюблен. Моя любовь была маленькой девчонкой с черными сросшимися над переносицей бровями и синими, нереально синими глазами — Лора Шестакова. Однажды мы шли с моим другом Славкой Гольтяковым, соперником по футболу и бегу, по улице Пятилетки мимо каменных, удивительно однообразных домов и обстоятельно, как взрослые, обсуждали, как помочь мне в этой беде.

Стоял легкий мороз, невесомый снег, сыпавшийся из темноты неба, пуховой тяжестью придавил тополя, в четыре ряда выстроившиеся вдоль улицы, освещенной скупым светом, что попадал из окон. В Березниках плохо соблюдали светомаскировку. В тот вечер я написал Лоре записку и передал через Славку, который был вхож в ее дом. Это было мое первое объяснение в любви. Впрочем, какое там объяснение!.. Я просто предлагал ей дружить. Чем другим может передать парнишка в двенадцать лет свои чувства? Для него слово «дружить» — самое большое. И вот это самое большое от самого чистого сердца предложил я маленькой девочке со сросшимися черными бровями и нереально синими глазами.

А на следующий день, на втором уроке — это была математика — наша классная руководительница Зинаида Ивановна, мать моего хорошего товарища Вовки Титова, прочитала эту самую записку перед всем классом.

Я неплохо учился и мне позволялось сидеть на последней парте. На том уроке я впервые захотел перейти на первую: тогда не видел бы я, как, глупо ухмыляясь, повернулся ко мне Вовка Елькин, наш постоянный двоечник, как откровенно смеялась Аля Краева, как нахально усмехался большим ртом и выпученными глазами Вовка Титов, влюбленный в Лору Шестакову не меньше меня. Э-эх, если бы я сидел на первой парте… Я просто бы сидел, опустив глаза, и не видел бы ничего. До сих пор я помню деревянный голос Зинаиды Ивановны (даже сейчас внутри кровоточит):