Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 13)
— А ты говоришь «рвануть»…
Он конфузливо, по-детски морщит нос и тащит меня знакомиться с Клавой. Статная, светловолосая, с открытым чистым лицом, Клава Неверова держится на своем рабочем месте легко и уверенно. Она — аппаратчик на подогревателях — там, где подогревается растворитель сильвинита.
— Мы эту фабрику строили десять лет назад. Я сюда вообще девчонкой пришла. Приехала из деревни — и сюда… Не берут. Тогда я в горком комсомола: направьте, прошу. Помогли на работу устроиться. Потом курсы, потом училище…
Она встала и на минуту отошла к приборам. Движения Клавы спокойны, несуетливы. Вообще видится в ней, несмотря на комбинезон, этакая женская русская величавость, что ли… Она возвращается к нам, тепло и ясно улыбаясь:
— Вот мы сейчас сидим, разговариваем… А года два-три назад — всяко было, не присядешь лишний раз: только смотри, чтобы перелива не случилось, включаешь-выключаешь — вручную. Сейчас — спокойно, приборы все покажут, только повнимательней будь…
— Мы эту фабрику с самого начала знаем, — вступает в разговор невысокий черноглазый Андрей Миргасимов, аппаратчик из отделения осветления. — Я здесь тоже десять лет. Паспорт получил — и здесь оказался. Здесь женился. Здесь дочь родилась, сейчас уже тоже школьница…
— Почему тоже?
— Так я сам в десятом… А с фабрикой у нас у многих все-все связано.
С фабрикой здесь у многих связано все-все… Много уже писали и говорили о том же Анатолии Ивановиче Мотине. Кто на комбинате пожалеет, говоря о нем, теплого слова? Никто. И все в его жизни — институт, любимое дело, людское уважение — связано с фабрикой.
А для Вани Ковалишина, о котором тоже уже едва песен не поют, а так всюду писали-говорили, разве для Вани Ковалишина не стали фабрика и народ ее всем в жизни? Это он сейчас — начальник смены да Иван Иванович. А было время — и приехали они с братом Петром на комбинат из далеких Калушей зелеными юнцами: Западная Украина — не Западный Урал. На четвертом этаже нынешнего управления поселились тогда украинские песни: там было общежитие калушинских ребят.
Хорошую школу здесь прошли братья-близнецы. Со ступеньки на ступеньку двигали их вперед и выше упорство, жажда знаний, умение по-доброму советоваться с людьми. Вот он, этот «образцово-показательный» послужной список: моторист, аппаратчик, старший аппаратчик, мастер, начальник смены (читай за этим: вечерняя школа, вечернее отделение института, техникум — у Петра)…
Володя Колыванов хочет помочь мне записать фамилии товарищей и лезет за блокнотом в карман рабочей куртки. Оттуда сыплются ножи и бумажки, батарейка с сигнальной лампочкой, вмонтированная в футляр от «нюхалки» — ментолового карандаша, какие-то железки, и уже потом — блокнот (ну, конечно, и карманы-то у него — как портфель у пятиклассника!). Потом он провожает меня к выходу:
— Не заблудишься?
— Что ты!
Я иду к проходной и все повторяю, повторяю про себя, боясь уронить случайно такие хорошие, будто подаренные мне на добрую память слова — «отделение осветления».
А в памяти — то царственная повадка Клавы Неверовой, то умный взгляд Гены Мальцева, то Володина мальчишечья хитринка, то добрая основательность Ивана Ковалишина… И сама фабрика уже кажется мне огромным Отделением Осветления для всякого, кто туда попадет, местом, где на работе не всегда чистой и нелегкой люди не просто чистый продукт создают — души их там становятся прозрачней и чище.
Как же можно кого-то из них спрашивать: чем для тебя стали Березники?..
ПОЧИЩЕ ФАНТАСТИКИ!
— Я в детстве очень увлекался научной фантастикой. А сейчас идешь мимо газгольдеров у себя на азотнотуковом — та же фантастика! Даже почище, потому что там читаешь о ком-то, а тут — все сам…
— И вообще здесь — жизнь. Из цеха — в комитет, из комитета — в школу, из школы — к себе в общежитие, только успевай поворачиваться!
Это Гена Ганеев. Общежитская комната, где живет он вместе с двумя лучшими друзьями, заселена множеством обычных и неожиданных вещей: здесь учебники английского и русского, книжки по столярному делу и электротехнике, «Химия» и «Кулинария», гиря и гитара, а над одной из кроватей нарисовано, как весело и кровожадно идет блестящий молодой человек по чьим-то несчастным сердцам. Идет и давит их. А они жалобно хрупают у него под ногами, будто битое стекло…
КАК РЕШАЛАСЬ «ПРОБЛЕМА УЧЕНИКА»
В очередном отделе кадров повторилась все та же история. Мамаев — не в первый раз! — обстоятельно доложил о своей флотской профессии, о жене, которую диплом врача привел на Урал.
И здесь — в который раз! — пошутили:
— Моря, к сожалению, предоставить вам не можем.
И снова начали предлагать сугубо сухопутные специальности. И опять Мамаев отказывался… Честно говоря, он сам не очень хорошо представлял себе, в чем соль каждого из тех дел, которые ему предлагали, он просто боялся ошибиться. Был Мамаев певуном и весельчаком, но тут хотел, чтобы все всерьез.
У него не было времени ошибаться, и, простившись с флотом, он выбирал теперь не просто рабочее место, а место в жизни — чтоб по душе и навсегда, чтобы захотелось в институт по специальности, чтобы всегда сохранять веселую бодрость духа. Можно, конечно, переживать из-за самой работы, из-за того, что не получается, не выходит, и эти переживания обязательно натолкнут на решение, и все выйдет, если стараешься. Но нельзя тратить энергию на переживания из-за того, что работа не та: дни недовольства собой и людей, часы бездействия и ожидания перемен сложатся в годы, проведенные впустую… Мамаев это понимал и потому боялся ошибиться. Он ловко откликался на шуточки кадровиков о море, а сам думал… Неизвестно, как долго бы он об этом думал, если бы не встретил бывшего своего одноклассника Валерия Байбакова, мастера из цеха контрольно-измерительных приборов.
— Наша специальность, — заявил тот, — может не понравиться только дураку. Сейчас Мамаев — член экспериментальной группы автоматики в том же цехе и сам твердо убежден: только дураку. Он не в состоянии понять, как можно отказаться от такой замечательной специальности. Или халтурить на такой работе. Он не мог, например, видеть возле прибора спокойно-безмятежную физиономию какого-нибудь ученика. Ему хотелось, чтобы у парня вот сейчас, немедленно загорелись глаза. Вообще «проблема ученика» все больше занимала Мамаева…
Пришел новичок в цех КИП — за него берутся рабочий и специалист. Они его обучают, отвечают за него и за это получают деньги. Такой порядок. При этом порядке не раз возникали невеселые ситуации: ученик, которому не исполнилось восемнадцати, не мог, например, идти с рабочим в технологический цех и в эти часы болтался себе без дела. При этом порядке ученик знал лучше то, что лучше остального знал учитель. Определенно существовала «проблема ученика»… Собственно, почему разговор в прошедшем времени — порядок-то этот узаконен и существует всюду? Всюду, да не везде. В цехе КИП на анилинокрасочном порядок другой.
Дима Мамаев рассуждал так. Вот мы бригада коммунистического труда. На чем должна стоять такая бригада? На человеческих отношениях. и искренней заинтересованности. Мы и есть отличный коллектив — дружный и четкий, как флотская команда. Так давайте и человека учить всей бригадой, а от платы за это откажемся! Тем более, один лучше пневматику объяснит, другой — электронику, третий — еще что…
Димины рассуждения товарищам понравились. Бригада заявила о своем решении в цехе и на заводе. Вася Татаринов стал первым таким учеником «на общественных началах».
Он словно и не ученик теперь в бригаде, а ее воспитанник: каждый интересуется его отметками в вечерней школе, маленькими достижениями в самостоятельном труде. Вася уже покончил со слесарным делом и принялся за пневматику.
Дима рассказывал о Васе, о товарищах, потом сам сделал вывод:
— И вообще наш цех — самый дружный и веселый.
Дружный — это я уже поняла. А веселый?
И сразу у Мамаева глаза заликовали, и весь он оживился, засветился, разулыбался:
— У кого же еще такая самодеятельность?
В старом здании цеха комната экспериментаторов была самая большая и светлая. Придут туда, бывало, после смены ребята, иногда гитара откуда-то возникнет — и кажется, что закатное солнце отплывает потихоньку, и облака плывут… Стали переходить в новое здание — решили новоселье отметить собственным концертом. И повелось!
— Что у нас, просто хочется весело жить или такие все талантливые уродились? Кто знает, и то, и другое, наверное…
Уже у проходной он обернулся, помахал, прощаясь, и пошел к себе, в самый, дружный и веселый цех КИП.
ОДНА ОЧЕНЬ ДЛИННАЯ БИОГРАФИЯ
День был путаный, беспокойный. Одно слово — карусельный. «Железное» расписание, продиктованное себе с утра, рассыпалось на глазах, как башня из кубиков, нагроможденных в беспорядке. И кубики — неотложные, как долг, дела — теперь никак не хотели укладываться один к одному. Вот и здесь, на калийном, — новая неудача. Полчаса ожидания — и все напрасно. Наконец Виктор из комитета несмело предположил, что парня, которого я ищу, просто не предупредили и потому сейчас, после смены, он уже дома. Я подождала еще. Виктор — озабоченный человек в лыжных штанах — немножко подумал и сказал:
— А идемте лучше прямо к нему. Это недалеко.