Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 14)
Это и вправду оказалось очень недалеко.
Грузно переваливаясь и вколачивая серый снег в колеи, по улицам железнодорожного поселка, прилепившегося к комбинату, пробирались машины. Мы с Виктором то и дело лезли в сугробы, чтобы пропустить их, пока где-то на углу улиц Паровозников и Локомотивной не разыскали дом, как все вокруг, невысоконький и грязно-белый. А затем и самого… Сначала из сарая, сухо щелкая, полетели поленья…
— Сейчас и нас угостит, — пообещал Виктор из комитета и крикнул в сарай: — Уже хватит! Слышишь?
Кто-то с треском всадил топор в полено и вышел к нам. Был он румян остроглаз. Будто нарисованная, проступила над губой черная полоска, и едва не до самого носа упруго качался, как на проволоке, пышнейший цыганский чуб.
Минут через двадцать мы с Иштваном сидели и дружно вспоминали Закарпатье. Ах, золотая сторона, теплая, ласковая земля, где люди стройны, как дубы в Карпатах, щедры, как щедры плодами и тенью яблони при дорогах… Только у Иштвана не так светлы воспоминания о дорогих сердцу местах. Сначала война. Потом отец с матерью сгинули, в один год оба.
Иштвану было пятнадцать лет. Он принял трагически-неожиданное одиночество как нелегкую взрослую самостоятельность. И немедленно сам себе начал строить планы на жизнь.
Он решил поездить по земле. Но в семье, работящей венгерской семье, где пример неутомимой заботливой матери был всегда перед глазами, он не мог не усвоить главного: земля любит не туристов и бездарей, а работников. Он пошел в первое попавшееся училище, не выбирая. Он и сам еще не знал, какое на земле дело — его, Иштвана. Просто он хотел уже сегодня что-то уметь, и это небольшое, но настоящее рабочее умение — профессию слесаря-сантехника — ему дало первое же училище.
Для начала он поехал в Донбасс, потому что там работал старший брат, и поступил на шахту. Там, в Донбассе, Иштван учился еще многому — умению быть равным и не последним в рабочем коллективе, умению дружить. Он в первый раз встретился с великолепным проявлением истинной профессиональной гордости у шахтеров, и с тех пор всегда старался оценивать людей по тому, насколько преданы они своему делу и как о нем говорят. Сам он уважал свое ремесло: оно давало ему возможность убедиться, что руки у него не бестолковые неумехи, а кое на что способны. Конечно, и за то, — что оно обеспечивало ему уважительное равенство среди людей, и было фундаментом его самостоятельного существования.
Но он презирал оседлость. Он спешил посмотреть на все, что предлагала ему жизнь, и не хотел смиряться в этой жизни с каким-то прочным и окончательным, ему уготованным местом. А жизнь была щедра. Она неторопкой рукой комсорга приколачивала у шахтерской столовки объявления, которые начинались словами: «Кто желает помочь ударной…»
Они, конечно, желали. Их тогда было пятеро, они сколотились в полуребячий-полуюношеский союз и все делали впятером, вместе. Вместе ездили на домну в Запорожье, на домну в Жданов. И снова не сиделось на месте. И получалось удивительно просто: кто-нибудь легко предлагал поехать на целину, и все с ним легко соглашались. Они собрали свой нехитрый багажишко и купили билеты на поезд Москва — Караганда, в Акмолинске остановка.
Если бы кто-нибудь назвал их тогда «летунами», они бы непременно оскорбились. Слишком много в них было энергии, и ничто пока еще не могло удержать их на одном земном пятачке, а стихийные бедствия в виде негаданной любви их миновали.
Жизнь была неисчерпаема, а они еще и не стремились зачерпнуть поглубже, метались по поверхности, но зато этот простор им хотелось проплыть вдоль и поперек.
В Акмолинске ребят сразу же направили в училище механизации и к самой уборке новоиспеченные комбайнеры прибыли в совхоз. Их околдовала целина. Земля здесь не была бесконечной. Она — огромный желтый круг, прихлопнутый сверху белесоватым голубым колпаком неба. И пахнет она не только сладко — упавшим спелым яблоком или кисловато — углем. Она пахнет полынью и зерном. Они не знали ни отдыха, ни срока. Их накрепко приковал к себе жаркий целинный август. Только однажды он отпустил их. В райком, получать комсомольские билеты.
Но вот кончилась уборка — и ребята опять заскучали. Кто-то позвал в Свердловск, и они снова сели в поезд. А вылезли в Омске — узнали, что там строится огромный комбинат синтетического каучука, и махнули туда.
В Омске Иштван женился. Друзей забрали в армию, и как-то враз он почувствовал свое незаметное повзросление. Теперь нельзя было с прежней легкостью кивнуть чубом ребятам на перроне — пока, мол, не забывайте! — и утром выйти на другой перрон или полустанок, получить подушку у коменданта и начать слесарить на новом горячем месте. Он отвечал за близкого человека, чью беззащитность чувствовал по-мужски. Они тогда посоветовались и решили поехать в Березники. И правильно сделали, потому что потом у них родился парень — какие с ним путешествия? А тут — мать. Но дело не только в том, что здесь, в Березниках, Иштван оброс семьей и родней. Ему понравился калийный, и он понравился калийному. Он сначала по-прежнему слесарил в горном цехе, а потом пошел учиться на взрывника — во-первых, там ближе к настоящей Химии, во-вторых, взрывником ему еще на шахте хотелось стать, не брали. А тут выучился — и стал. Буровики бурят, ты закладываешь — траб-бабах! — скреперист убирает. Хорошая работа.
Парни выбрали его в штаб «комсомольского прожектора» — он настырный, веселый, и вообще ему можно доверять. Когда строили флотофабрику — вторую очередь комбината, — ребятам из штаба здорово досталось. Ведь у каждого еще и свои обязанности. Иштван, например, работал в бригаде Ивана Андреевича Пулина. Они взялись вдесятером проложить почти полторы тысячи метров трубопровода — сварить, подвесить, установить на флянцах!.. От опытной гидрозакладки, которую они сооружали, зависел пуск фабрики. Им на это дали два месяца и обещали бесперебойное снабжение. Если чего-то не хватало, бригада в полном составе прямо в робах шагала по кабинетам. Зато они сделали все на десять дней раньше.
А ночью Иштван ходил с ребятами в рейды по стройке.
В последние ночи накануне пуска словно никто и не спал. Каждый из штаба подежурил на фабрике. Иштван отвечал за цех реагентов, но его можно было видеть всюду: днем толкачей на стройке много, а ночью… То восемь девчонок-штукатуров сидят без раствора, надо срочно разыскать прораба. То на утеплении труб досочки-переходы едва дышут, надо немедленно заставить переделать. Нет, Иштван не был в этой горячке человеком случайным. Он и вправду умел оказаться на месте, вовремя и уверенно сделать свое дело.
Вчера в комитете кто-то жаловался:
— Всем хорош, только никак не хочет учиться.
Это правда? И сразу же выражение воинственного упрямства прогнало улыбку:
— Не надо, пожалуйста, меня уговаривать!
— А я и не уговариваю, с чего ты взял? Сам, наверное, понимаешь…
— Вот именно, сам! Надо будет — и пойму!
И я делаю неожиданное для себя открытие: он, конечно, понял, только он, по-моему, просто боится! Вот такой уверенный молодец боится выглядеть беспомощным, и страх пока сильнее его, а потому он возводит этот страх в принцип. Чудак…
ЕСЛИ ПОСТУПЛЮ, КОНЕЧНО…
— Березники? Я думаю, здесь что самое главное? Здесь учиться можно. Это очень хорошо, когда учиться можно. Город молодой, люди молодые — правильно сделано, что всем учиться можно. Вечернее училище кончил — теперь в техникум пойду. Если поступлю, конечно…
электрик 4-го разряда
КВАС
Это у него такая уморительная фамилия — простоватая, добрая. Она к человеку сразу же располагает и… не дает вот так же, сразу отнестись к нему всерьез. Настраивает на какой-то юмористический лад. Он сам это понимает и рассказывает о себе легко, пошучивая, словно желая оправдать некоторую «лапотность» фамилии этаким легкомыслием собственных поступков. Легкомыслием?..
— Учиться я бросил по глупости. Пятнадцать лет исполнилось — и айда из школы! Семь классов есть — куда больше? Явился на завод…
(По глупости — это значит: малая сестренка, а у матери — едва шестьсот старыми деньгами, и тут тебе на все — на Володькино питание, на сестренкино тряпьишко).
— Пришел на содовый. Куда, думаю, определят? В ремонтно-механическом оказался, учеником модельщика. Ничего специальность, быстро привык…
(А как было не привыкнуть, если еще в школе любил строгать-пилить, и тут — все то же дерево, пахучее, податливое…)
— Ремонтно-механическая служба здесь кое-чего стоит. Химия — вещь зловредная, механические части, болты-винты в производстве быстро срабатывают на износ. Мы это, само собой, все заменяем, восстанавливаем. И, конечно, много нового приходится делать — такого, что и тем, кто у нас десятки лет работает, видеть не доводилось.
Потому что само производство совершенствуется, меняется, а некоторые приспособления да механизмы и вообще наши, заводские инженеры конструировали. Кальццех на старом содовом, например, и новом. А разве сравнишь то, что приходится делать для того и другого?..
Наверное, кое-кто, и не только там детишки какие-нибудь, а взрослые тоже, думает: химики — это лаборанты (тут, конечно, халаты, колбы-пробирочки и прочее). Ну, еще аппаратчики, которые, естественно, при этих… при аппаратах. Я шучу, но ведь и вправду есть люди, которые не представляют себе настоящей промышленной химии или отделяют «чистых» химиков от «нечистых». Да если ты в Березниках живешь, то хоть как, да на химию работаешь. А уж без нас или прибористов из КИПа — попробуй брат-химия, обойдись…