Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 15)
— Как поживают мои семь классов? Ничего поживают, нынче десятый кончаю… Это я тогда ничего не понимал. Пришел в цех, помню, смотрю на ребят — легкомысленные парни, поозорничать любят, ветер в голове! А потом узнаю: учатся в вечерней. Здорово удивился. Потом смотрю — это они так, пошутить любят, а что касается дела — тут у них полный серьез. Ну, а я со школой года три тянул, все себя успокаивал да оправдывал: жили на отшибе, ни лампочки там, ни тротуара, все в болотных сапогах, да и вечерами просто боязно ходить. А потом некуда стало отступать: в город переехали — раз, в цеховое бюро меня выбрали — два… В общем, отправился…
Шел в школу и все думал: «Как же это? Заставляли, да не учился, а тут никто ведь заставлять не будет, так как?» Ничего, не очень плохо получается. Русского вот только боюсь… Думаю о вечернем институте. Почему о вечернем? На дневном трудно будет. Я человек молодой, одеться хочется, то, се… — он широко улыбается и разводит руками, — а тут одна стипендия!
(Так ему и поверили! Он о другом беспокоится, этот «человек молодой». Не на «то, се» нужна ему зарплата — сестренка-то еще школьница…)
ВОСПИТЫВАЙТЕ ХЛАДНОКРОВИЕ!
Это часто так бывает: стоишь смену — и все в порядке. Но вдруг в самом конце, в какие-то последние полчаса, начинается такой тарарам… И главное тут — не растеряться. Володя эту «закономерность» уловил сам. Такое у него случалось почти всюду — а он отстоял на каждом рабочем месте в своем цехе, когда стажировался.
Тогда он работал в контактном, старшим аппаратчиком. А там такая история: воздух поступает к аппаратам через фильтры, они же зимой часто засоряются. Пришли слесари, не предупредив, фильтры эти почистили-потрясли — воздух как хлынет волной! И сразу начала кислота литься, через все плотности и штуцера загазило — в цехе повисла красная туманная пелена. Руку в нее сунешь — даже пальцев не видно.
В первые минуты, когда начинает все розоветь, — испуг. Детский, заячий испуг до паники! А потом — беготня, вверх-вниз, каждый вентиль закрыть, начальника смены предупредить, и все это в противогазе, а гофрированный хобот мешает, и наспех натянутая сумка больно тычет в бок, когда бежишь по лестнице. В ушах — грохот собственных ботинок по железным ступенькам. А в такт этому беспорядочному дробному стуку бьется сердце: «К черту! К черту! Зачем? Зачем взялся? Зачем это выбрал?»
Все бегал от вентиля к вентилю и быстро делал, что нужно. И как нужно! А вместе с чувством этого самого «как нужно» вливалась в жилы надежная уверенность.
…Дорога домой казалась неправдоподобно длинной. А может, и не очень хотелось домой? Может, хотелось вот так, долго ехать в автобусе, может, даже задремать тихонько, чувствуя, как со всех сторон крепко стиснули тебя людские плечи. Он возвращался домой и почему-то всю дорогу ничего не слышал вокруг — как свистели «маневрушки» на переезде, как звонко решали свои маленькие девчачьи проблемки девчонки на остановке, как шумно вздыхал и отдувался на перекрестках переполненный автобус… В ушах все еще стоял грохот ботинок по железным ступенькам, но мысли сейчас, никак не совпадая с этим резким перестуком, текли мерно и ровно. Как это «зачем взялся?» Знал, за что брался и на что шел… И на уроках Анны Харитоновны об этом думал. Об этом думал в университете, с его уютными тесными лабораториями и уютным полутемным вестибюлем, где в перерывах стоит дым серо-голубым коромыслом и удивительно уютная, деловая и беспечная трепатня!.. Потом — в политехническом, куда перевели химиков-технологов. Могли не нравиться широченные безликие коридоры института, могла вообще душа к нему не лежать, но специальность, ее настоящее, до которого добрались к старшим курсам, оставить равнодушным не могли. Немножко презирал биологов и разных прочих «историков», снисходительно объясняя:
— Химия — вот основа всякого производства. Все — из ничего! Есть у вас что-нибудь подобное?..
Споров на эту тему не признавал и никаких доводов пытавшихся возражать не слушал…
Однако глаза и вправду слипаются. Помотался все-таки порядочно. Авария все-таки. И все-таки, старик, роскошную специальность ты выбрал, отличную специальность… Только надо воспитывать в себе хладнокровие.
Отчего-то захихикали девчонки, которые недавно делились восторгами на остановке. Наверное, оттого, что он не выдержал и улыбнулся, а улыбка получилась глупая и самодовольная. Чему рады, легкомысленные создания? Воспитывайте-ка хладнокровие!
А что такое ГИАП, вы, милые, знаете? Не знаете вы, что такое ГИАП… Ничего-то вы не знаете.
Мечта — вот что такое ГИАП. Это, девочки, такой институт, где всех до единого увлекает азотная кислота. Ему туда еще рано, звали — не пошел: надо поработать на заводе, надо пройти все и узнать что почем. Но через несколько лет он будет сам проектировать такие цехи и заводы. Ради этого он пришел в Химию. И никакие аварии, самые страшные, не выставят его из Химии. И нечего хихикать, вы, на сиденье!..
А они все шептались и прятали свои смешки в варежку. Они ведь видели только странного парня, почти мальчика, с серьезными коричневыми глазами, в шапке с отогнутым козырьком (один из признаков шика у городских подростков). Они ведь не знали, что так иногда выглядят отличники-медалисты, старательные студенты и перспективные инженеры.
НАСТОЯЩЕЕ ДЕЛО
«Республика Химия» — страна не только со своей особенной промышленной архитектурой, но и со своим особенным народом, разговаривающим на языке химических формул, сложнейших названий и многоэтажных определений.
— Это, — сказал Герман, — дибензтиазолдисульфид…
Потом — пожалел меня и объяснил:
— Альтакс, один из видов резиновых ускорителей.
И сразу вспомнилось, как ярославские шинники выступали в «Правде» с новыми обязательствами, а химики страны обещали помочь им их выполнить. В том числе наши, с Березниковского анилинокрасочного, вот отсюда, из этого цеха ускорителей вулканизации резины, по которому вел меня молодой начальник смены Герман Виолентов.
Он был серьезен и внимателен, слов типа «дибензтиазолдисульфид» изо всех сил старался избегать, объясняя последовательность реакций в производстве ускорителей — каптакса и его «брата» альтакса. Пожилые аппаратчики уважительно кивали Герману. Видно было, что «Герыч» — это он только для комсорга Жени Широкова, для таких вот ребят, с кем кончал один институт, а здесь в нем признают руководителя, старшего и знающего.
Еще в институте он хотел только в цех, только на производство. И оправдывал это желание просто:
— По-моему, тут настоящее дело для мужчины…
И все у него, у Германа, ладилось, и все было хорошо. Были смены спокойные и напряженные, были комсомольские собрания, на которых к ивановскому его говорку с беспорядочным оканьем и аканьем прислушивались ребята. Были шуточки друзей по поводу неженатого его положения…
Обычно не специалистом приходит на завод молоденький инженер-химик, а этаким «полупродуктом», еще не определившим свой профиль в сложнейшем лабиринте химического разнообразия. Я встретила Германа Виолентова в пору, когда и воспоминаний об этом желторотом времени не осталось — четыре года прошло. Комсорг завода Женя Широков знакомил меня с настоящим хозяином производства, уверенным, сдержанным, деловитым и — скромным человеком с редкой и будто несмелой улыбкой на смуглом лице. «Вот уж кто нашел свое место», — помню, подумалось тогда, а он говорит:
— Работа? Нравится. Город? Нравится. Профессия вообще? И говорить не приходится… Только с удовольствием бы я сейчас со своим цехом расстался!
— Как же так? Ведь нравится же…
— Новое бы что-нибудь «попускал»! Здесь мне все до вентиля знакомо, а ведь в химии самое интересное — опыт, эксперимент, начало…
Месяца через полтора я снова оказалась в Березниках. И вот первое, что с радостью сообщил Женя Широков:
— Герыч-то, знаешь, кто? Начальник реакторного отделения на тиураме!..
Тот, кто не знает, что такое пусковой объект, вряд ли представит, в какое полымя, в какой водоворот добровольно кинулся Герман: комплекс тиурама — сложнейшего, интереснейшего производства — вовсю достраивается, ответственности там, хлопот, забот — выше головы, и не на месяц, не на два, не до пуска цеха, не до первой продукции… А тот, кто знает, что такое пусковой объект, пусть не удивляется: мужчины в Республике Химии всегда жаждут настоящего дела, и оно их не обходит.
К. Паустовский
СОЛЬ ЗЕМЛИ
Рассказ на протяжении четырехсот километров
Историю о том, как профессору Преображенскому надоело открывать богатства, я услышал в поезде между Котельничем и Вяткой. Кончался октябрь. Низкое солнце освещало глухие просеки. Небо над ними простиралось подобно бледным рекам. Настоящие же реки казались черными от холода.
Солнечный свет отливал ржавчиной, как осиновая листва. Мохнатые безрогие коровы гремели колоколами в поредевших чащах. Вместо черноземных деревень, вросших в землю, среди полян подымались погосты, рубленные из корабельной сосны. Мы углублялись на север.
Под Вяткой в поезд влезла бригада кондукторов — кряжистых карликов с круглыми русыми бородами и лесными зелеными глазами. Они окали и бегали по вагонам тяжело и мягко, как медведи. Хвоя лилась за окнами темной рекой. Гудок пропадал в лесах. Казалось, паровоз кричал, боясь заблудиться.