Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 12)
Они строили светлые города и давали им песенные имена. Сегодня строителями домов и заводов ходили они по улицам своих новорожденных городов, а завтра — рабочими этих заводов и жильцами домов, где вечером их поджидала горластая новорожденная малышня.
Какими они были?
В тысяча девятьсот тридцать пятом году комсомольский секретарь аммиачного завода Семен Пирожков в одном из писем писателю Николаю Островскому рассказывал о своих товарищах. Он писал о том, как начался пожар в газогенераторном и комсомольцы Одинцов, Шевалдин, Щукин и Каримов потушили его. Он писал о том, как случилась беда в цехе синтеза — лопнуло стекло сепаратора, газ хлынул в цех, — и комсомольцы Ковайкин и Слюняева закрыли ему выход. А комсомолец Бабин увидел ртуть на снегу и начал собирать ее, осторожно, по капельке. Оказалось, что он собрал ее четыреста граммов, а на улице в тот самый момент было сорок пять ниже нуля…
Секретарь Семен Пирожков рассказывал Островскому о Лощенникове: тот недавно был малограмотным, а потом окончил без отрыва от производства рабфак, и его послали в вуз. О молоденькой уборщице Чистиной, которая захотела — и стала аппаратчицей, о Меркурьеве, который учился в заочном институте, об Одинцове, который стал отличником гостехэкзамена…
Вот такой была она, рабочая молодежь юного города — здорово работала и жадно училась. Такой уходила на фронт, и таяли дымки паровозов, уносящих на запад длиннющие составы, а в них — дорогих наших парней. И пахло гарью на мирной станции. Парни слали на Урал письма-треугольнички, а домой возвращались не все…
А потом в цехах заводов рядом с ними проходили практику ребята из училища, стажировались упрямые зелененькие инженеры… Потому что стареют люди, но дело их молодеет, и города их вечно молодеют: ведь люди растят не только города. Они растят детей, чтобы научить их работать и любить. И эта новая, рожденная ими юность звенит песней на улицах рожденных ими городов.
Какая же ты, сегодняшняя юность Березников?
Какой ты, человек, чей средний возраст — двадцать семь?..
Это только несколько встреч с молодыми березниковцами, несколько взятых у них интервью — ответов на два вопроса:
Чем для тебя стала твоя профессия?
Чем для тебя стали Березники?
ГОРОД, ГДЕ Я МУЖАЛ
Это город, где я мужал. Я узнал здесь, что такое настоящая работа и настоящая ответственность за дело и за людей.
У меня здесь дочка родилась.
Я, наверное, если и уеду куда-нибудь, то в первый же отпуск вернусь сюда, к ребятам…
Молодой специалист с анилинокрасочного завода
ОТДЕЛЕНИЕ ОСВЕТЛЕНИЯ
Есть такое на химической фабрике калийного комбината. Проще — шламоотстойники. Всякие примеси в этих шламоотстойниках уходят из сильвинита в растворители, и уже прозрачный, чистенький хлоркалий попадает в сушильное отделение. Работа на осветлении считается самой грязной…
В смену меня привел Володя Колыванов. Он очень похож на не в меру вытянувшегося подростка, этот Володя. Вот и физиономия еще не оформилась, не определились, не загрубели по-мужски черты: мягким, нескладным остался нос, рот маловат. Да и глаза — скорее пятнадцатилетнего пацана, чем уже рабочего, электрика, студента вечернего отделения института… Глаза небольшие, веселые и хитрые. Усмешечка, в которой и мальчишья развязность, и мальчишья застенчивость одновременно, то выглянет, то спрячется, как деревянная кукушка из бабушкиных часов. Нет, совсем не взрослые глаза.
— Как мне город? Ну, подумайте-ка вы сами, как город?.. Я здесь всю жизнь живу.
Он долго молчит. Хватается за какие-то инструменты, детали, железяки на верстаке, потом безнадежно вздыхает:
— Нет, не сказать!
Мнется-ежится и все-таки говорит, будто решившись:
— В общем, вот тебе честно: рвануть хочу отсюда.
— Куда?!
— Куда? — переспрашивает Володя и лихо отвечает: — А хоть куда! Жизнь посмотреть. А то все здесь, все в Березниках…
Нет, он не хочет замечать разочарования на моем лице, не оправдывается и не успокаивает. В хитром взгляде даже снисходительность, по-моему, засквозила: «Вот, мол, тебе, ищи патриотов, а мы тут ни при чем».
Потом он ведет меня в смену и тащит ко мне, толкая в спину, Геннадия Мальцева. Чистовыбритый парень в спецовке на ходу вытирает руки, но протянуть мне в ответ так и не осмеливается: все равно грязные. И тогда я трогаю его за рукав:
— Здравствуй.
И вот стоит передо мной еще одна «химическая» биография. Простая и честная. Рабочая биография. Она начиналась в не по росту длинной шинели, в фуражечке с молоточками, в компании азартных и решительных ребят, большинство которых пришло в училище из домов, где нужда фронтовых лет и горе военных утрат прописались надолго. Геннадий тоже был из такого дома. Он отучился семь лет и пришел в ремесленное, чтобы скорее стать взрослым.
Встреча с химией состоялась на Соликамском калийном. В газетах читал: «Ожила запутанная латынь химических формул…» А для него ожили не закорючки на плоскости классной доски, не формулы — сами соли. В живом процессе они были активными, живыми, вступали во взаимодействия, отказывались от каких-то ранее прочных связей, переходили из одного состояния в другое — и все буйное волшебство химических превращений направлял, укрощал человек. Аппаратчик. Геннадий готовился стать как раз им, умным колдуном при этих чанах и емкостях, аппаратах и приборах. А чтобы умным — надо хорошо знать химию формул и пробирок. Спасибо Георгию Михайловичу Шипулину, органику из училища. Это был органик! Если говорить о любви к химии, так вот кого надо вспоминать — Шипулина.
Продолжалась биография в Березниках, в новенькой, необжитой еще коробке химфабрики калийного комбината. В Соликамске фабрика крохотная, а здесь хозяйство — огромное! Нынешний начальник фабрики Игнатьев был начальником комсомольско-молодежной смены, в которую попал Геннадий, а механиком в смене был Анатолий Мотин, тот самый, всюду нынче известный Анатолий Иванович Мотин, что стал теперь главным инженером фабрики. Рассказывая о том времени, Геннадий улыбается:
— Тогда это все молодежь была, а сам я был вот такой… — и отмеряет от полу метра полтора, не больше.
В этом символическом «вот таким», в улыбке этой — теплое и трогательное воспоминание. О том, как безусым и неловким пришел человек на свое первое рабочее место. Это всегда приятно и легко вспомнить, это не вычеркнуть из памяти, не потерять — что увидел в самый первый раз, и кто тебе что сказал, и при ком ты ее отстоял, свою первую смену. Будто заранее знаешь: это надо забрать с собой на всю жизнь, — и четким, подробным виденьем владеет в тот момент твой взгляд. Вот почему, как детству, улыбнулся Геннадий тем дням…
Продолжалась биография рабочего парня Геннадия Мальцева в армейском строю. Серая шинель — не черная шинель, солдат — не пацан-ремесленник. Но не было рабочему парню Геннадию Мальцеву тяжело в том строю. Трудно — было, тяжело — нет. Потому что он привык, чтобы вокруг — люди, чтобы дисциплина, чтобы собранность.
Он вернулся на фабрику тем же — и другим: посвежел и возмужал. И фабрика его встретила та же и другая: повзрослели друзья-товарищи. Ее, фабрику, на комбинате теперь не молодежной называли, а «молодоженной». И у Геннадия началась жизнь такая же, как у всех. Он вошел в число молодоженов и записался в вечернюю школу. Все было тысячу раз как у всех и все по-своему. Он сам и по-своему встретил свою любовь. Сам и по-своему понял, что школа его ждет, и книжки непрочитанные ждут, и знания всяческие сложные и ясные нужны ему и ждут его. Какая-то ласковая, но властная волна поднимала его и несла, и он подчинялся ей не безвольно и безнадежно, а с еще непонятной радостью, желанием побороться с набегающими встречными валами, побарахтаться в солености их и горечи, чтобы снова оказаться на гребне той, властной, но ласковой, и развеселиться от солнечного сияния и сознания собственной силы…
А говорит он об этом просто:
— Надо учиться.
И Володя прячет свою усмешечку, поддерживая Геннадия:
— Конечно, чего там…
Потом они вместе начинают словно друг друга убеждать (или меня?) в том, что и вправду невозможно сегодня не учиться! Что вон она какая, техника, и что автоматики в химии все больше, и вообще «мозгам надо полную загрузочку давать…» Вспоминают какое-то недавнее комсомольское бюро и дружно ругают знакомого парня с карналлитки:
— Я, говорит, не меньше инженера зарабатываю и вполне, говорит, этим доволен, в школе калечиться меня не заставишь… Чудак!
— Окопался на своем рабочем месте и собирается тут сидеть до скончания… И все деньгой меряет!
— А вокруг-то что делается! (Это Володя, увлеченно). Сейчас построили еще комбинат, потом еще комбинат, потом еще! На них работать по-другому придется…
— Кончим институты — будем там директорами…
Обоим становится очень весело от этой мысли. Ребята долго хохочут, вероятно, представив друг друга в предложенной роли. А мне по-хорошему смешны они оба в своем веселье, потому что не такая уж это шуточка — про директоров. Мало в этой шуточке от шутки. Нынешний начальник фабрики — бывший начальник смены. Нынешний начальник смены — бывший аппаратчик. Нынешний главный инженер — бывший механик, начальник смены… В конце концов, нынешний директор второго калийного комбината и недавний директор первого Александр Никифорович Неверов — тоже бывший рабочий. Вот они, ребята, сейчас шутят, а ведь будут… И дело не в том, конечно, чтобы стать директором или начальником, они это тоже понимают. Дело в том, чтобы нужность их производству со знаниями возросла… Но я всего этого им сейчас не говорю, только тихонько укоряю Володю: