Константин Мзареулов – Эликсир смерти. Печать первая (страница 10)

Поневоле Лапушев вынужден был согласиться с Павлом Кирилловичем: Лямпе был худшим примером научного растяпы. Когда ему задавали вопросы, эстляндец делал длинные паузы, подолгу обдумывая ответ.

– Вы считаете Нумми феноменом? – переспросил Лямпе. – Возможно. Вам виднее.

– Конечно, феномен, – запальчиво вскричал забывший об осторожности Сабуров. – Такие, как он, управляют непостижимыми силами!

– Согласен, нойд обладает странными свойствами, – согласился антрополог. – Если, конечно, все слухи о нем правдивы. Но скажите мне: что вы намереваетесь предпринять, когда колдун окажется у вас в руках?

Профессор, снисходительно посмеиваясь, объяснил: мол, собирается тщательно расспросить колдуна о том, как у него получается распоряжаться астральной энергией. Издав странный звук, Лямпе возразил, что с тем же успехом зрячий будет объяснять слепому разницу между желтым и фиолетовым цветами. Поскольку они явно разговаривали на разных языках, Тихон Миронович решил выведать, какими знаниями о вампирах и оборотнях располагает его собеседник. После затянувшегося раздумья Лямпе ответил встречным вопросом:

– Вы верите в существование подобных существ? По-моему, это всего лишь легенда. Или вам попадались создания, способные изменять форму своего организма?

– Например, вчера ночью, – сказал Сабуров.

– Где?!

У антрополога сузились зрачки, отчего широкое лицо приобрело угрожающее выражение. Впрочем, он быстро успокоился, когда разобрался, что князь имел в виду Мец-хозина. Лямпе снова откинулся на спинку деревянного сиденья и меланхолично поведал, что монстр, наводящий ужас на этот район Лапландии, не имеет никакого отношения к оборотням.

– Я достаточно долго следил за ним вчера ночью и сегодня днем, – сказал подозрительный субъект из Антропологического общества. – За это время тело Мец-хозина ни разу не менялось.

– Но таких животных в природе не существует! – попытался вразумить его Лапушев.

– Как видим, существует.. . – Лямпе повернул голову к профессору и добавил. – Надеюсь, вы не полагаете, что он мог прилететь с другой планеты? Это – хищник, обладающий лишь примитивными зачатками разума.

Лапушев просто опешил и возмущенно изрек:

– Что за дикая мысль! При чем тут другие планеты?

– Абсолютно ни при чем, – подтвердил доктор Лямпе. – Я сделал анализ шерсти, которую Мец-хозин оставил на деревьях, поэтому со всей определенностью утверждаю: объект моей охоты имеет вполне земное происхождение. Безусловно, его наследственные признаки серьезно повреждены, но я сомневаюсь, чтобы… Простите, профессор, мне трудно объяснить – в вашем языке нет нужных понятий.

Когда он заговорил о других планетах, Тихон Миронович понял, что имеет сомнительное удовольствие беседовать с умалишенным. В своих экспедициях, объездив полмира, профессор встречал множество безумцев, но про такое помешательство слышать не приходилось. И вдобавок несчастный полагает, что в русском языке мало слов.

Похоже, пренебрежительный намек на лексическую бедность родного языка задел и Сабурова. Подбавив в голос изрядную порцию яда, его сиятельство предложил:

– А вы по-французски нам объясните, или по-английски…

– Результат принципиально не изменится, – отрезал Лямпе.

В этот момент возница громко щелкнул кнутом и сказал, повернувшись к пассажирам:

– Муониярве. Ми приехал-ли.

Перед ними расстилались заболоченные берега, незаметно переходившие в небольшое озеро. Чуть дальше, примерно в половине версты одиноко стояла покосившаяся от древности изба.

Муониярве. 26 ноября 1905 года

В избе было холодно, через выбитые окна по светлице гулял сквозняк. На придвинутом к стене сундуке, накрытый потертой оленьей шкурой, неподвижно лежал изможденный старик с редкой бороденкой на безжизненно-бледном лице. С первого взгляда все решили, что колдун уже отдал душу – неизвестно только кому. Однако когда они приблизились к лежаку, обтянутый кожей череп обернулся к вошедшим, и посиневшие губы пошевелились, точно умирающий пытался что‑то выговорить.

Первым опомнился Лапушев, негромко сказавший младшим офицерам:

– Приведите этих мужиков-возниц, пусть наскоро заделают окна и растопят печь. Надо отогреть старика.

– И накормить горячим, – добавил Сабуров.

Неожиданно Нумми Пурккя прошептал:

– Не беспокойтесь. Я умру до наступления темноты.

Князь подумал, что им в любом случае предстоит ночевать в этой хибаре, а потому обязательно нужно позаботиться о тепле. Он махнул Барбашину рукой: исполняйте, мол. Тем временем доктор Лямпе вынул из внутреннего кармана сюртука коробочку вроде портсигара, внутри которой оказалось непонятное устройство – соединенные тоненькими проводами несколько дисков размером с пятак. Антрополог приложил «пятаки» к вискам и лбу старика, да так ловко, что диски закрепились на коже и не падали, даже когда умирающий колдун ворочал головой.

– Нумми, откуда вы знаете, когда умрете? – спросил Лямпе, зачем‑то поглядывая на откинутую крышку пустого «портсигара». – Вы умеете видеть будущее?

Старик пробормотал слабым голосом:

– Раньше редко видел, сейчас хорошо вижу. Дед говорил, нойд перед смертью становится пророком… – колдун замолчал, потом снова зашевелил губами. – А сегодня, как солнце пошло на закат, вижу только черную трубу, в которую скоро душа моя улетит.

В избу робко вошли финские крестьяне и принялись разводить в печи огонь. Конвоировавший мужиков Барбашин с улыбкой поведал князю:

– Они поначалу боялись входить, но я припугнул. Сказал, что Мец-хозин может вернуться.

– Между прочим, не стоит забывать о вурдалаке, – спохватился Павел Кириллович. – Вы бы с Хасселем взяли винтовки и покараулили снаружи.

Козырнув, поручик вернулся во двор. Нумми, расслышавший их разговор, приподнялся, упершись локтем, и взмолился:

– Не троньте Меца, добрый он, безобидный, людей не тронет.

– Успокойтесь, никто не собирается его убивать, – Лямпе погладил старика по плечу. – Кто он, где живет?

Откинувшись на подушку, набитую соломой, колдун рассказал, что в здешних лесах с незапамятных времен обитает племя двуногих зверей. По его словам, эти твари были совсем дикие, с грехом пополам освоили полсотни слов человеческой речи. Дед Нумми Пурккя, который тоже был нойдом, говорил, что во времена его молодости в племени было не меньше двух дюжин мужчин и женщин, но сам Нумми застал только двоих. Лопари называли эту пару Луот-хозин и Луот-хозик. С тех пор, как Финляндия стала русской землей, у Луотов родилось несколько детей, но все они померли, не прожив и недели. С помощью Нумми удалось выходить только младшего, который известен сейчас под именем Мец-хозин.

– Один он остался из своего племени, – жалобно говорил нойд. – Все его боятся, малыш только со мной водится, иногда помогает, рыбу мне ловит, птичек…

Захрипев, старик потерял сознание. Продолжая смотреть в свою коробочку, Лямпе с непостижимой уверенностью заявил, что у Нумми легкий обморок, но пульс ровный, то есть старик скоро очнется.

Между тем финны уже затянули оконные рамы кусками найденных в сарае шкур, а горящие в печке дрова немного согрели помещение, так что члены экспедиции смогли снять верхнюю одежду. Потом один из возниц накопал каких‑то корешков, приготовив в небольшом котелке отвратительный по виду и запаху отвар. Гадкое снадобье налили в найденную на полке оловянную кружку и кое‑как влили в рот умирающему.

Нойд снова приоткрыл глаза, в которых явственно светилась благодарность. Допив варево, он сказал:

– Вы очень добры, но стараетесь напрасно. Я слишком долго жил, теперь мало осталось… Раньше я всю округу от болезней лечил, а теперь даже самого себя не могу на ноги поставить…

– У вас есть дети? – спросил Лапушев в тайной надежде, что где‑то живут отпрыски колдуна, также владеющие сверхъестественным даром.

Отрицательно покачав головой, Нумми ответил, что не оставил потомства, и что ни одна женщина так и не понесла от него. На глазах старика появились слезинки. К возмущению Тихона Мироновича, тартусский антрополог совершенно бестактным образом продолжал издеваться над умирающим: доктор Лямпе приложил к артерии на его шее прозрачную трубочку, которая быстро наполнилась кровью.

– Помилуйте, коллега, нельзя же так безжалостно, – зашипел Лапушев.

– Через час будет поздно, а для науки анализ его крови может представлять интерес, – равнодушно откликнулся Лямпе и снова нагнулся к беспомощному старику. – Можете сказать, сколько вам лет?

Нумми Пурккя задумался, потом проговорил виноватым голосом, что грамоте не обучен, но помнит, будто служил гренадером в армии конунга Карла, который воевал с конунгом Питером. Еще он сказал, что был ранен в большом сражении возле местечка Нарва, и генерал отпустил его домой.

– Больше двухсот лет? – недоверчиво переспросил Сабуров. – Наверное, старик ошибается.

Словно обидевшись, нойд возразил, что прожил не так уж много – вот его дед, тот действительно был долгожителем, даже плавал через большое море в дружине Эрика Рыжего.

– Дед меня научил, как готовить питье из молока лесных людей, – сказал Нумми. – Пока Луот-хозик живая была, я совсем не старился…

Он снова захрипел. Сабуров раздраженно прорычал сквозь зубы проклятье. Они возились со стариком больше часа, но ничего не узнали о его магическом искусстве. Лямпе тоже нервничал, покусывая губы. Потом вдруг произнес что‑то неразборчивое, решительно достал шприц и, набрав из прозрачной ампулы розовую жидкость, впрыснул лекарство нойду.