Константин Леушин – По обе стороны войны (страница 7)
Кроме оказания специализированной помощи по кардиологии, мы работаем с хирургами и травматологами. Операций немного, но хирургическая патология тоже характерна для военного времени: застарелые огнестрельные переломы, хронические остеомиелиты, а также грыжи, серомы[30] и гигромы[31], которые только сейчас начали беспокоить.
Собирая у своих пациентов перед операцией анамнез, опять собираешь людское горе: «…нашу машину расстреляли… убили, меня ранили… внучка тоже…» И так бесконечно, вместо многоточия вставляя: жену, сына, дочь, мать, отца, сестру, брата.
Один парень рассказал, что, когда он с семьёй пытался выехать из города, на одном из перекрёстков был украинский блокпост, откуда по их машине, без предупреждения, начали стрелять и убили мать. Кого-то из них ранили. Он, сидевший за рулём, остался цел и невредим. На следующий день как-то добрался до этого блокпоста и спросил у этих захiстникiв: «Вы зачем мою мать убили?» – «Извини, так получилось». Мол, «война, ничего личного». Но полистайте телеграм-канал Следственного комитета, в котором между сухих строк приговоров проступает инфернальный мрак, творившийся в Мариуполе весной 2022-го. По заголовкам статей можно судить о масштабах военных преступлений Киева: «Оглашён приговор военнослужащему ВСУ, виновному в убийстве восьми мирных жителей Мариуполя», «В ДНР осудили военнослужащего ВСУ, виновного в гибели 14 мирных жителей». И все погибшие – с украинскими паспортами, которые последние девять лет здесь же и проживали.
Известный мариупольский хирург на мой вопрос «Как вы относитесь к такому освобождению?» ответил мне за закрытой дверью ординаторской:
– Вы меня поймите. Я был самым счастливым отцом и дедом. У меня двое сыновей: старший хирург-эндоскопист, младший – инженер в международной фирме по производству кондиционеров. Оба женаты, у обоих дети – наши внуки. Я зарабатывал вполне прилично. – Он озвучил свой доход, сравнимый с моей зарплатой в Москве во время недавней пандемии. – Тратить особо было некуда, потому что всё уже и так у нас было: квартира, дача на Белосарайской косе, две машины. Старший, который хирург, зарабатывал ещё больше. Началась война, старший с семьёй успел выехать, но во Львовской области у него обострилась болезнь кишечника и открылось кровотечение. Его положили в больницу, но в переливании крови отказали, так как кровь нужна была раненым вэсэушникам. Мой старший сын умер от потери крови. Его похоронили там же, во Львовской области. Поехать к нему на могилу я не могу, потому что засветился с руководством ДНР и на Украине мне светит 15 лет. Младший – в Канаде. Приехать ни он ко мне, ни я к нему не можем. Жена моя вообще вся извелась, я её первое время боялся одну дома оставлять, со мной на работе сидела, плакала. Ребята, я понимаю, что при Украине года через два за русский язык здесь бы нас просто вешали. И в отдалённой перспективе, может, оно и правильно, что Россия сюда зашла, но постарайтесь и вы меня понять. Мне 60 лет, я тоже ещё пожить хочу как человек…
Голос его сбивается, и слёзы стоят в глазах. Я чувствую, что где-то перешёл грань, прячу глаза и стараюсь перевести разговор на другую тему. Вообще куда-нибудь побыстрей уйти, как раз уже пора в операционную. Говорю как будто оправдываюсь:
– Ясно… извините… больного уже, наверное, подали. Я буду начинать
– Да, да… – Он закрывает лицо руками.
Я выхожу из ординаторской и плотно закрываю за собой дверь. В таких случаях человека лучше оставить наедине с самим собой. Ну зачем же я его так раздербанил? Ведь мы уедем, другие такие же приедут, а они останутся здесь одни со своим горем, забрать которое никто из нас не сможет, даже если захочет.
Местные врачи и сёстры бывших восьми мариупольских больниц сейчас, далеко не в полном составе, принимают больных в 3-й поликлинике и работают в одной, чудом уцелевшей, больнице скорой помощи и в пострадавшей при обстреле областной больнице интенсивного лечения. Несмотря на то что некоторых из них я узнаю по украинским роликам из осаждённого Мариуполя, честное слово, есть желание им помочь, хотя бы по работе.
Почти все пациенты во время предоперационных осмотров задают нам вопрос «А вы будете со мной на операции?», за которым следуют действия, каждому анестезиологу хорошо известные, но здесь, на наш взгляд, просто неуместные. Я привычный, но моего молодого коллегу явно шокируют родственники этих пациентов, поджидающие его за дверью операционной. Видимо, Украина отсюда ещё не совсем ушла, а Россия сюда не совсем пришла, но на стандарты российского медстрахования всё равно придётся переключаться. А пока приходится отбиваться от благодарных пациентов: «Вы с ума сошли? Ничего не надо, мы к вам не за этим приехали». В конце концов я сдаюсь: «Если у вас свой дом или дача, то принесите каких-нибудь ягодок, мы не откажемся». Все довольны, особенно одна врач-педиатр.
Мы – два анестезиолога, командированные из столицы нашей Родины, помимо проведения анестезий при плановых операциях, забираем у наших мариупольских коллег по нескольку дежурств в реанимации. Пусть немного отойдут после непрерывного двухмесячного дежурства с медсортировкой раненых по принципам военно-полевой хирургии и круглосуточной операционной активностью в подвалах.
Мариупольские врачи в свою очередь понемногу начинают нам доверять и больше говорить о том, как приходилось им работать во время штурма города. Одна доктор рассказывает, что работала в том роддоме, на который, как мне писал тогда брат с Украины, «рашисты сбросили авиабомбу». Пользуясь случаем, я хочу сложить пазлы, чтобы мозаика получилась в нашу пользу. Но сама эта доктор говорит: «…Перед тем как произошёл взрыв, почти всех рожениц с младенцами оттуда вывезли, осталось четыре. Самолёт точно не прилетал, но бабахнуло около кислородки (кислородная станция), никого не убило, но одной роженице осколками от выбитого стекла посекло живот так, что пришлось везти её в хирургию. Репортёры, на удивление, приехали быстрее “скорой” и давай снимать!»
У мариупольских реаниматологов, на моё счастье, оказывается очень хорошая память, и на следующий мой вопрос они реанимируют «рашистскiй обстрiл» из пригорода Мариуполя Виноградного в декабре 2014-го. Тогда погибло и было ранено около ста мирных жителей, и брат написал мне, что мы – русские – за это ответим.
– В тот день с утра “скорые” стояли наготове, и нам объявили, чтобы мы после дежурства с работы не уходили до особого распоряжения, – рассказал мне коллега, ставший другом.
– Совпадение? – спрашиваю его.
– Сам подумай, – отвечает он мне.
Конечно, мы, русские, за все эти «совпадения» вам ответим. На ваше счастье, мои свидомые украинцы, до мариупольского аэропорта мы в 2014-м не доехали. «Библиотеку»[32] там закрыли в 2016-м, и «книги»[33] нас не дождались. Но «читать» мы их вас заставим.
Во время наших дежурств в реанимации медсестрички и санитарочки, которые живут с детьми здесь же в свободных палатах, говорят нам, московским врачам:
– Мы столько пережили, стольких потеряли, дома и квартиры разрушены, машины сгорели. Если не будет веры, что все наладится, зачем тогда вообще жить?
По роду своей деятельности я – врач быстрого реагирования, когда минуты своевременного оказания неотложной медпомощи отыгрывают назад часы, проведённые потом больным в реанимации, а часы интенсивной терапии, выигранные в реанимации, отыгрывают назад время, проведённое больным на ИВЛ, и сутки госпитализации. Мы – анестезиологи-реаниматологи – люди разного темперамента, но идеальный анестезиолог-реаниматолог, по определению моей бывшей завкафедрой Днепропетровской медакадемии, – это сангвиник с холерическим уклоном. И это верно, потому что, например, в Москве или в Питере время от поступления больного с острым инфарктом в приёмное отделение сосудистого центра до рентгенхирургической операционной должно составлять не более 20 минут (!), в течение которых врач-интенсивист должен успеть подключить пациента к монитору, собрать краткий анамнез, подписать бумажки согласия на медпроцедуры и дать необходимые таблетки, препятствующие тромбообразованию. Всё это делается под «
Все же видят, что он «загружается», на лбу выступили капли холодного пота, упало АД и по ЭКГ пошли пробежки ЖТ (желудочковой тахикардии)! Но, видимо, люди здесь и правда привыкли к своей боли, поэтому на страдания ближнего особо не реагируют. На этом и других примерах я понял, что не выигранное Россией «время экстренной помощи» Новороссии у них растянулось на долгих восемь лет ожидания. У многих мариупольцев за это время появились рубцы на сердце и признаки сердечной недостаточности.