Константин Леушин – По обе стороны войны (страница 8)
Да, скорее всего, я холерик без всяких уклонов, но после таких дежурств, наверное, больше похож на меланхолика.
И ведь сердечная недостаточность – это то, что касается кардиологии. А мои коллеги-реаниматологи рассказывали мне о полиорганной недостаточности, то есть о том, что все органы ещё живого человека, привезённого из мариупольского СБУ летом 2014-го, были повреждены настолько, что без искусственной поддержки дыхания и кровообращения этот человек едва подавал признаки жизни.
– А УЗИ, КТ делали? – задал я вопрос, чтобы понять, о чём речь, но так сразу и не понял, потому что мой друг-коллега ответил, что:
– Там и без КТ[34] было понятно, что у него ЧМТ[35], а на УЗИ была видна сплошная гематома. Это был бывший эсбэушник, которого в чём-то они (СБУ) заподозрили и выбивали показания. Судя по тому что просили нас его немного потянуть в сознании, ничего они из него не выбили, но почки и печень человеку отбили. Чтобы они его больше не мучили, мы вводили ему морфин с реланиумом, а в дневниках писали, что «состояние тяжёлое, продуктивному вербальному контакту не доступен». Протянул у нас месяц, а потом умер, не приходя в сознание.
После таких дежурств неудивительно, что реаниматологи, независимо от своего темперамента, иногда похожи на алкоголиков.
Мы, московские врачи, вольно или невольно постоянно слышали разные истории от выживших в этом аду мариупольцев. Честно сказать, через месяц картинка в голове стала несколько другой по сравнению с той, что была в Москве, когда мы читали посты военкоров в своих соцсетях. Конечно, мне, родившемуся и выросшему на Донбассе, приятно, когда местные жители принимают за своего, наверное по сохранившемуся говору, и могут многое рассказать не на камеру и не для печати. Их горькая правда гражданской войны, начавшейся в 2014-м, не всегда бьётся с мейстримом освобождения ДНР.
После приёма немногочисленных пациентов в поликлинике и проведения операций в стационаре мы выходим посмотреть город, а вернее то, что от него осталось. Пройдя от БСМП по чудом сохранившемуся частному сектору, выходим на известный по репортажам Максима Фадеева проспект Металлургов. Разрушенные и обгоревшие многоэтажки, в некоторых домах отсутствуют лестничные пролёты от крыши до подъезда. «Сталинки» с закопчёнными колоннами и надписями на уровне первых этажей «Здесь люди!», «Дети!».
Впрочем, надписи эти не остановили азовцев и вэсэушный сброд, которые оборудовали здесь свои позиции, согласно найденным потом в карманах убитых натовским методичкам. К нашему приезду проспект уже расчищен от сгоревшей бронетехники, упавших проводов и тонн отстрелянных гильз от патронов разного калибра. Наши боевые терапевты и неврологи – любители военных экспонатов и радуются как дети, когда находят гильзы от крупнокалиберного пулемёта или от мелкокалиберной пушки БМП. Я им говорю: а теперь, уважаемые коллеги, представьте тех, в ком сейчас находятся пули и осколки от этих экспонатов. Так же как и мы, совсем недавно они, наверное, гуляли по проспектам и пили пиво в парках. У меня не то чтобы сильно развито воображение, просто год назад я был на Украине и сейчас, глядя на разрушенные кафешки, легко представил их посетителей и влюблённые парочки в парке.
Сейчас вновь пришло лето, и уже началась жара, характерная для южного города. Мы идём по дворам разрушенного Мариуполя, а из сгоревших домов и заваленных подвалов потягивает очень неприятным сладковатым запахом. Подходим к печально известному драмтеатру. Рядом с ним я замечаю импровизированный колодец. Жара донимает, и я хочу умыться холодной колодезной водой, но меня останавливает подошедший с пустыми баллонами мужик лет 40+:
– Ни в коем случае не пейте! Это техническая вода.
– Да я так, умыться…
Мне очень надо узнать, кто же всё-таки взорвал драмтеатр вместе с людьми, и я осторожно вступаю в диалог с неизвестным человеком. Но желаемого ответа, соответствующего моему миропониманию и выводам следственной комиссии ДНР, я не получаю.
– Я точно не скажу, мы в это время сидели в подвале, только взрыв слышали.
Он тоже достаточно осторожен, за последние восемь лет жизнь научила. Но самому тоже интересно, откуда мы такие здесь взялись.
Начинаем знакомиться. К моему коллеге – «боевому» неврологу вопросов нет, а меня он как-то недоверчиво переспрашивает:
– А вы тоже из Москвы?
– Вообще-то я местный, родом из Красного Лимана, но уже двадцать лет как в России, а последние десять живу в Москве.
Его ответ я принимаю как комплимент:
– А… тогда понятно. А то я слышу – по говору вроде как наш.
И он продолжает дальше уже более раскованно:
– Честно сказать, нам досталось ото всех. Первыми были азовцы, которые ещё до начала штурма разъезжали по городу и шмаляли куда хотели. Они же первые начали грабить, а потом поджигать магазины. Оставляя свои позиции, за бутылку дешёвой водки нанимали местных алкашей, чтобы те поджигали оставленные «зaxiстниками» многоэтажки. Не выпускали людей из города и стреляли по машинам. Потом зашли «дэнээры», некоторые из них начали мародерить, открывая двери уцелевших квартир выстрелом в замок. Мы спрашивали: «Что ж вы делаете? Мы же тоже голосовали на референдуме 11 мая 2014-го!» А эти бомжеватого вида люди в касках времён Великой Отечественной отвечали, зажав «мосинки»[36] в мозолистых руках, мол: «Вы потом все эти восемь лет здесь жили – не тужили, а к тому же ещё и фашистов кормили, пока те нас бомбили в Донецке!»
Увы, это неумолимо повторяющиеся случаи в ходе очередной гражданской войны в России. Но сидевшие по подвалам мирные часто не могли видеть и не всегда потом узнавали, как те же самые дэнээровцы из батальонов «Восток» или «Сомали» перед этим спешили освободить их из горящих домов.
Все помнят шутку того времени: «”Аллах Акбар!” – “Ну слава Богу, русские пришли!”» И это была правда: мариупольцы встречали бородачей «Ахмата» как избавление. Эти не обидят женщину с ребёнком и старику окажут уважение, у них так принято. А в случае чего закроют бронированными телами от своих же украинских захiстников или их любiх друзiв, понаехавших сюда «со всего цивилизованного мира». Но в то же время некоторые представители Северного Кавказа, видимо, решили вернуться домой из этого похода, как и положено воину, на коне, добытом в бою. У горских народов так принято, нравится нам это или нет. Наверное, поэтому автопарк мариупольских врачей сократился не только от пожаров и обстрелов.
Я, уже вошедший в доверие, немного отведя этого товарища в сторону, задал в итоге очень провокационный вопрос:
– Ну а наши (российские военные) себя нормально вели?
– Да вы что! – отвечает он громко. – Ваши – это совсем другое дело! Во-первых, нас не обижали. Вообще, все они были вежливые и видно, что вполне образованные люди. При встрече сразу отдавали свои сухпайки, раздавали воду и спрашивали, чем ещё помочь.
Мы знаем, что Мариуполь освобождала Севастопольская бригада морской пехоты. Те, кто по репортажам корреспондента RT Андрея Филатова следил за ходом освобождения Мариуполя, вместе с автором могут подтвердить, что образ русского офицера был воплощён в 24-летнем лейтенанте с позывным «Струна». Дай Бог здоровья этому парню – Герою России!
И ещё этот человек, как и другие мариупольцы, тоже задавался вопросом: «Почему Россия не зашла сюда в августе 2014-го, когда из Мариуполя вышли ВСУ и осталось всего два отряда нациков? Мы же вас так ждали!..»
Мы заходим в разрушенный драмтеатр. Сознательно не буду описывать обстановку, потому что в глубине души мне хотелось оттуда побыстрее уйти. Наверное, энергетика разрушения и души людей, нашедших здесь свою погибель, гнали меня обратно. По сохранившимся оборванным афишам на одной стене в комнате, бывшей, вероятно гримерной, мы поняли, что на май в драмтеатре было анонсировано какое-то действо под названием Liber-Танго. Ну понятное дело, танго – это танец страсти. Но на разорванных пыльных плакатах были изображеноы два деда: один в фуражке с красной звездой и кителе с орденскими планами, а другой в бандеровской мазепинке. Да и х…р бы с ним, с последним, но они в страстном танце сцепили свои руки и щеками прижались друг к другу. Тьфу, б…ь, пи. оры старые! (Простите, дорогие читатели.)
– Это что же у них (украинцев) в головах должно было происходить при просмотре этой мерзости? – спрашивал меня боевой профессор, отец четверых детей.
– Всё, хватит, дорогой Алексей Александрович, отметились и довольно. Пойдёмте отсюда! – отвечаю ему, и наконец мы выходим на свежий воздух.
В следующие выходы в город, когда мы встречали на улицах некоторых его жителей, лично у меня возникал какой-то когнитивный диссонанс между тем, как они выглядели и что при этом нам рассказывали. Во дворе школы № (