Константин Кузнецов – Сокровище Колдуна (страница 37)

Удары в дверь стали сильнее. Петли дрогнули, возникла брешь, сквозь которую можно было разглядеть злые лица разбойничьего воронья.

4

— Быстрее, сюда! — крикнул Митька и указал Калиостро на старую постройку, которую местные называли странным словом «хлев».

Граф кинул тревожный взгляд в сторону церкви — к селу уже приближался десяток разбойников. Потом посмотрел на заметенную дорогу и понял, что стоит послушаться юркого мальчонку и прятаться здесь. Другого выхода просто нет.

Внутри было тесно и жутко воняло испражнениями. Откуда-то из темноты послышался недовольный храп и протяжное ржание.

— Тихо, Клюся. Не пужайся! Я это, Митька.

Лошадь вроде бы успокоилась.

Приставив лестницу, парнишка ловко забрался на верхнюю балку и протянул руку Лоренце, которая полезла следом. Та мило улыбнулась и быстро оказалась на втором этаже. Последним забрался на чердачок Калиостро.

Солома была влажная, и пахло здесь сильнее, чем внизу. Но граф понимал, что в обмен на страдания он получит собственную жизнь.

— Сидите тихо, а если понадобиться, не дышите, — приказал Митька. — Сюда, если что, они не сунутся. Им наша ребрястая кобыла ни к чему. У них, видали, какие кони бокастые! А больше с нас и взять нечего!

Калиостро кивнул и накрыл себя и супругу сеном. Началось томительное ожидание.

5

Из-под тряпичных повязок торчали широкие грязные бороды и горели ненавистью злые глаза. Заблудшие души, которые давно потеряли жизненный ориентир, погрузившись в болотную жижу человеческих пороков.

Василий твердым шагом вышел навстречу душегубам, преградив путь к алтарю.

— Чего вам надобно в доме Божьем? — обратился пономарь к застывшим на пороге разбойникам.

— Отдай девку, тогда не тронем! — рявкнул стоявший впереди атаман.

Был он невысокого роста и слегка прихрамывал на левую ногу. «Наверняка кто-то из прихожан, — подумал Василь. — Приходит в храм в обычный день, ставит свечу и отвешивает земной поклон иконе. А, спрятавшись за маской, личину на себя дьявольскую примеряет. И ничего-то ему не страшно: суда земного он не пугается, потому как уверовал, что не поймают, а небесный… когда он еще будет? Жизнь-то она всегда долгой кажется, если особо не задумываться».

— Отдавай Азовку! Знаем, что у тебя она укрылась! — донеслось из толпы.

«Будто псы беспризорные, — продолжал рассуждать про себя священник. — Вот кому нужны проповедь и доброе слово. Только с чего начать, как подступить к таким ежам, когда глаза ненависть и азарт застилают?».

— Ну, чаво встал? — рявкнул атаман.

— Одумайтесь, — уняв внутреннюю дрожь, произнес пономарь. — Ведь до добра ваши поступки не доведут. Подумайте, как перед отцом нашим небесным ответ держать будете? Как свои злодеяния оправдаете⁈

Атаман только фыркнул. Не трогали его слова ни о Боге, ни о раскаянии. Приблизился он к пономарю, посмотрел на того снизу вверх и прохрипел:

— А ты чаво о себе возомнил, чужеяд[1]? Наслушались мы твоей лжи вдоволь! Нясём подношение, да только не Вседержителю, а тебе, бычья морда! Гляди каку ряху отъел на наших-то мозолистых харчах. Выдавай нам визгопряху[2]! А будешь противиться, так мы всё тута сожжём! И пойдешь ты по миру без своего храма побираться.

— А станет ли вам легче от этого? — поинтересовался пономарь. — Освободите вы этими поступками души свои али, наоборот, окончательно в бездну свалитесь?

Голос его стал спокойным, без дрожаний и надрыва. Словно смирился он со своей незавидной участью.

— Созидать сложно, а разломать в щепки или пепел — большого ума не надо. Да только станет у вас на душе от того спокойнее? Ну сыщите вы девку-беглянку, надругаетесь над ней почем зря, чего изменится-то?

— Разбогатеем, заживем! — выкрикнул кто-то из толпы.

На лице пономаря возникла грустная улыбка. Взгляд сделался добрым, открытым.

— Карманы вы наполните, не златом — серебром, конечно, но все же. Только надолго ли того богатства хватит? На седмицу али месяц? А что потом, снова на большую дорогу? И так и будете промышлять, пока вас в острог не посадят или, того хуже, где-нибудь в лесах как кур не пострелят? Богатство, оно же не сюды ложится, — указал Василий на карман, — а здесь хоронится! — прислонил он ладонь к сердцу.

— Кончай бряхать, пес шелудивый! — рявкнул атаман. Терпеть не мог он таких речей, да и побоялся, что ребятушки его бравые слабину дадут и на поводу у вруна в рясе отправятся восвояси.

— Сколько бы ни кричал ты и не кичился, а все одно правда на моей стороне будет! — ответил пономарь. — Потому как вера — есть любовь, и не может здесь быть других определений. А ненависть и насилие — оно все от лукавого!

Не стерпел атаман. Потому и подал знак своему младшему брату, что рыжую бороду носил. Щелкнул пальцами! Толпа и ожила, потому как выкрикнул кто-то:

— Не пудри нама мозги! Кончай с ним, братцы!

И полетел в иконостас один факел, а затем и остальные. Началась паника да суета. Все вокруг загрохотало, заохало. Этим атаман и воспользовался — ударил саблей священника наотмашь.

Брызнула кровь на иконы, Василий охнул и осел, оказавшись на коленях.

Все вокруг превратилось в ужасную круговерть, словно Содом и Гоморра, наполненные грехом и отчаянием.

Разбойники растворились в диком безумии. Кто-то пытался сорвать со стен драгоценный оклад, кто-то поджигал алтарь или просто ломал утварь. Василий видел, как медленно умирает Божье творение, и лишь над входом, пылая в огне, виднелась фигурка Георгия Победоносца, одержавшего победу над кошмарным змеем.

Василий смотрел на образ святого воина, и на его лице расцветала радость. Он знал, что справедливость обязательно восторжествует, даже если все вокруг должно обратиться в прах.

Это и было истинное испытание веры!

[1] Старорусское — нахлебник, паразит.

[2] Старорусское — непоседливая девушка.

ГЛАВА 15. Момент истины

Никитский переулок

Управление полиции по Московской области

Начало апреля. Четверг

Агафонов сидел в кабинете криминалиста и терпеливо ждал, пока Виктор Павлович найдет в картотеке необходимые таблицы. А дело это было небыстрое. Сдвинув очки на нос — вторые, более мощные, первые висели у криминалиста на груди, — начальник отдела послюнявил пальцы и стал быстро перебирать старые, заполненные убористым почерком картонки, нанизанные на металлическую скобу.

— Ведь не может быть, чтобы следы преступления были зафиксированы, а убийцы — нет, — нарушил тишину оперативник.

Не отрываясь от дел, криминалист ответил многозначительным:

— Угу, конечно.

— Не мог же убийца подлететь к жертве по воздуху.

— Угу, не мог, — продолжил соглашаться Виктор Павлович.

— Тогда как он совершил убийство?

— Угу, как?

— Так я и спрашиваю, как у него это получилось?

Застыв, криминалист покосился на Агафонова. Складывалось впечатление, что он только сейчас уловил нить разговора.

— Что ты говоришь-то? — уточнил он у Кирилла.

— Я говорю, что в деле убийства Лариной как-то уж все слишком странно. Никаких следов. Как убийцу-то искать, не подскажете?

— Почему «никаких следов»? — удивился Виктор Павлович. — Следов полно, просто они не ваши.

— Что значит «не наши»? — не понял Агафонов.

Криминалист извлек из желтой колоды искомую карточку и, поправив очки, удовлетворенно крякнул.

— Потому что эта нога — у того, у кого надо нога.

Стало только запутаннее.

— Блин, Кирилл, чего же ты такой непонятливый? Были там свежие следы: и с одного входа в туннель, и с другого. Даже очень много. Только никакого отношения они к вашему делу не имеют, потому что люди не летают, как птицы, отрастив себе большие ягодицы!

— А если все-таки это наши следы? — уточнил Агафонов.

— А если бы да кабы, да во рту росли грибы! — пропел Виктор Павлович и сел за стол напротив оперативника. — Не там ты ищешь, Пинкертон. Занялся бы лучше виктимологией. Или вас такому в ваших вышках сейчас не учат?