Константин Козин – Хороший мастер (страница 4)

Глава 4

Когда мои тетки расходятся по домам в конце смены, вот тогда у меня и начинается настоящая работа. Не та, где надо бегать по цеху, затыкать дыры, следить за замесами, слушать жалобы, ловить опоздавших и делать вид, что все под контролем. Настоящая работа начинается потом — когда надо сидеть над таблицами, сверять приход и расход, заполнять акты, списания, ведомости и прочую бумажную дрянь, без которой, как выясняется, никакой торт не считается сделанным.

Вера Павловна, мастер первой смены, поначалу ворчала, что я занимаю ее место. Почти по-матерински гнала домой:

— Ты чего еще здесь? Иди уже. У тебя семья.

Я каждый раз отвечал, что сейчас, вот только закончу, и оставался. Сначала она еще возмущалась, потом смирилась и стала молча давать мне лишний час, а то и два. Она была не дура и быстро поняла, что дело не в таблицах.

Во время смены я и правда много бегаю, много делаю сам, много отвлекаюсь на чужое. Но дело было не в том, что я плохой мастер и потому ничего не успеваю. А в том, что я нарочно растягивал день. Нарочно находил, чем еще заняться. Нарочно не спешил домой.

Проще приходить, когда все уже спят.

— Кофе? — спросила Вера Павловна, подсаживаясь рядом.

— Не отказался бы.

Она поставила чашку возле клавиатуры и посмотрела на листки, где у меня среди накладных карандашом были набросаны корж, крем и какие-то проценты по выходу.

— Ты уже новый торт разрабатываешь?

— Да так, — сказал я. — В голове крутится.

Вера Павловна была из тех женщин, которых я уважал по-настоящему. Не потому, что она ко мне хорошо относилась. Хорошо относиться — у нас многие умеют, пока им что-то от тебя надо. Нет. Просто она была из породы крепких людей. Старше меня лет на пятнадцать, спокойная, суховатая, без лишних эмоций и без бабьей суеты. У нее бригада считалась лучшей на заводе, и не зря. Она умела руководить так, что все у нее работало без истерик и показухи.

Иногда я смотрел на нее и думал: почему она до сих пор здесь? Почему не пошла выше? У нее же была возможность занять место Льва Абрамовича. Все это знали. Но, может, она просто была умнее нас всех и понимала: чем выше поднимаешься на заводе, тем меньше там остается работы и больше — грязи. Только уже другой.

— Я думаю, тебе надо попробовать поучаствовать в разработке, — сказала она. — Сейчас как раз хотят новую линейку двигать. Если зайдет, премию дадут хорошую.

— Премия — это, конечно, хорошо, — сказал я. — Но роялти лучше.

Вера Павловна рассмеялась.

— Ты губу-то закатай. Какие тебе роялти? Будут они тут тебе процентики платить с каждого торта. Скажи спасибо, если премию не зажмут.

— А технологам же платят.

— Не сравнивай. Технологи на это учились. И потом, за все время только одному человеку тут что-то похожее на роялти и платили. И то давно, и там мутная история была. Чуть рецептуру подвинули, пару граммов туда-сюда — и все: уже не твой торт, а заводской. Ни имени, ни процентов. Семачка, это не наш полет. Тут больше такого не допустят.

— Очень жаль, — сказал я. — Очень.

И сам не заметил, как сказал вслух то, что обычно держал при себе:

— Устал я, Вера Павловна. Иногда хочется все это к чертям бросить.

Она даже не удивилась.

— Ну и чем бы занялся?

Я немного помолчал.

— Сначала месяца на три ушел бы в отпуск. Просто спал бы, ел и никого не видел. А потом, если бы были деньги, открыл бы свою маленькую кондитерскую. Не цех, не сеть, а нормальную. Чтобы пирожные делать, эклеры, тарталетки. Чтобы вкус был, а не тонна маргарина и сгущенки.

— Бросить работу каждый может, — сказала она. — А семью кто кормить будет?

Я усмехнулся.

— Ну да.

— А вот насчет кондитерской ты зря рукой машешь, — продолжила она. — У меня тут девочка работала год назад. Руку набивала, присматривалась. А потом ушла и стала дома торты под заказ делать. И очень даже прилично зарабатывает.

— С моей работой... — я тяжело выдохнул. — Это невозможно. Я после смены домой приползаю как мешок. Мне бы до дивана дойти.

— У тебя отпуск есть?

— Есть.

— Ну вот в отпуске и попробуй. Протестируй. Я же ела твои торты, когда вы в прошлый раз на новую линейку подавались. Да, тебя не выбрали, но твой торт...

— «Облака».

— Да. С крошеным безе и крем-чизом. Очень хороший был торт.

— Его посчитали дорогим и нерентабельным, — сказал я. — Хотя если бы изменить граммовку и выпускать не большим, а граммов по триста, то все бы сошлось. Но они и слушать не стали.

— Так приготовь его дома и попробуй продавать.

Я даже хмыкнул.

— Кому? Как?

— Господи, Семен. У тебя дети молодые. Они в своих соцсетях сидят с утра до ночи. Настроят тебе страницу, сфотографируют, выложат, придумают что-нибудь. Сейчас так многие и начинают.

Мне очень хотелось сказать ей: какие дети? какой дом? какая страница?

Очень хотелось сказать: Варя меня сожрет раньше, чем я первый корж в духовку поставлю.

Очень хотелось рассказать хоть кому-то свою подноготную. Не в деталях даже, а просто признаться: мне дома тесно. Не физически. По-другому. Как будто места для меня там давно не осталось.

Но я только кивнул.

Не надоедать же человеку своими проблемами. Да и вообще — чем меньше люди знают про твой дом, тем проще им считать тебя нормальным.

— Посмотрим, — сказал я. — Спасибо за совет.

— Да ладно, — сказала она и кивнула на компьютер. — Ты мне скоро место освободишь?

Я улыбнулся, и в эту секунду до меня дошло, что я, как дурак, на мгновение вообразил, будто она подсела не просто так, а из какого-то особенного человеческого участия. Будто кому-то всерьез есть до меня дело. Наивный.

У нее начиналась смена. Я просто засиделся на ее месте.

— Да-да, — сказал я. — Уже собираюсь.

В душевой я долго стоял под горячей водой и оттирал от себя завод. Сгущенку, патоку, капли шоколада, прилипшую муку, кислый пот под формой. После смены кожа всегда казалась липкой, как будто работа въедалась не только в одежду, но и под нее.

Я мылся и думал, что хочется стать чище не только снаружи.

Отмыться бы от всей этой грязи. От всей этой боли.

Хотя я даже не мог толком сказать, от какой именно боли. Просто внутри все время что-то глодало. Не остро, не так, чтобы умереть хотелось. Хуже. Тихо. Постоянно. Как мышь в стене. И иногда от этого хотелось или зареветь, или заорать — просто чтобы звук из себя выпустить.

И в такие минуты я думал: почему я не могу вести себя как Сергей Александрович или как Вера Павловна? Они руководят. Они держат дистанцию. Они не подбегают к каждому столу, не хватаются за тряпку, не соскребают сами пролитую сгущенку с пола, не лезут руками туда, где грязно. У них работники. У меня — «мои тетки».

Хотя никакие они мне не тетки. И не родня. Они мои подчиненные.

Вот только я сам в это до конца не верю.

Почему я не могу стать для них настоящим начальником? Почему все время стараюсь быть хорошим, удобным, понятным? Может, потому что я и дома не могу быть никем настоящим? Ни хозяином, ни мужем, ни отцом толком. А может, я вообще никогда не был хозяином своей жизни. Меня все время куда-то толкали, уговаривали, устраивали, направляли. Предлагали «как лучше». И я соглашался.

Отказать не мог.

Или не умел.

Когда я вообще перестал владеть собой? В детстве, когда слушал бабушку? В армии? После армии, когда меня просто определили на завод и я не стал спорить? Все дети кого-то слушают. Все солдаты подчиняются. Но почему именно я так и не научился выбирать сам? Почему меня всегда проще куда-то поставить, чем мне самому занять место?

А может, все так живут. Просто не думают об этом. А я думаю. Слишком много думаю. Как будто от мыслей что-то изменится.

Иногда мне кажется, что лучше бы я вообще не умел задавать себе вопросы. Жил бы — и жил. Работа, дом, зарплата, телевизор, отпуск раз в год. И никаких тебе мучений. Никаких тараканов, которые круглые сутки топчутся по мозгам.