Константин Козин – Хороший мастер (страница 3)

Я их всех знаю по именам-отчествам, всех до одной. И не просто знаю — я знаю, кого куда поставить, у кого сегодня спина ноет, кто после больничного, кто с кем в ссоре, кого лучше рядом не ставить, а кого, наоборот, можно, потому что они языками будут чесать, но работу не завалят.

Вот Ольга Васильевна — маленькая, кругленькая, ей тяжело лишний раз нагибаться, значит, ее на украшение, где можно стоять более-менее на месте. Светлана Николаевна — быстрая, заводная, с хорошими руками, ее на замесы. Любовь Викторовна еще при моей бабушке работала. Я ее помню с тех времен, когда сам под стол пешком ходил. Анну Анатольевну с Ириной Сергеевной лучше ставить рядом: наговорятся и при этом норму сделают. Алия Ахметовна, Сажида Раисовна, Махрипа Харипулаевна — у тех деревня всегда на первом месте. Как сезон начинается, так или больничные, или увольнение, а потом снова возвращаются. И еще целая россыпь остальных — всех не перечислишь, а я про каждую что-то знаю.

Их у меня под пятьдесят человек. Иногда думаю: я эту смену знаю лучше, чем собственную семью.

Они мне улыбаются, желают доброго утра, кто-то спрашивает про давление, кто-то про детей, кто-то приносит новости про чью-то сноху, племянника или цены на рынке. С виду — тепло. Даже уважительно. Но я не глухой и не дурак. Я чувствую, что всерьез меня тут мало кто воспринимает. Не со зла даже. Просто атмосфера такая. Я для них хороший мастер. Удобный. Неопасный. На которого можно поворчать, можно поторговаться, можно опоздать, а потом состроить лицо — и он, скорее всего, не разнесет цех к черту, а опять начнет все собирать руками.

Я встал перед ними с листами заявок.

— Всем доброе утро. Начинаем смену. Листы у всех есть, объемы такие: «Прага» — пятьсот пятьдесят...

— А почему пятьсот пятьдесят? — тут же перебила Светлана Николаевна. — У нас в листе пятьсот.

— Потому что вторая смена не доделала пятьдесят, — сказал я. — Мы закрываем их хвост.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который опять принес всем лишнюю работу в кармане.

— А не проще на Сергея Александровича пожаловаться Льву Абрамовичу? Почему мы должны за них перерабатывать?

Она была права. Конечно, права. Я и сам это знал. И жаловался когда-то. Только разговор со Львом Абрамовичем — это отдельный вид наказания. Он будет полчаса рассказывать, как важно выполнять план, как все мы один коллектив, как надо относиться с пониманием к производственной необходимости, а в конце каким-то чудом виноватым все равно останусь я. Не Сергей Александрович, который не организовал смену, а я — потому что пришел с проблемой.

И проще было снова сказать:

— Давайте просто сделаем.

Вот так я обычно и управлял. Не решал проблему, а перетаскивал ее дальше на плечах своей смены.

Потом подтянулась молодежь. Я их по привычке тоже называю тетками, хотя какие они тетки — девчонки еще. Щеки горят, ресницы накрашены, волосы из-под шапочек выбиваются, духами несет поверх ванили и маргарина.

— Накурились? — спросил я. — Почему опаздываем?

— Извините, Семен Степанович, — протянула Алиса так, будто не извинялась, а заигрывала. — Мы на территорию вовремя зашли. Просто немного задержались.

— В курилке, — сказал я.

— Ну что вы. В раздевалке. Прихорашивались.

— Руки мыть и по рабочим местам.

Я и сам слышал, как ворчу себе под нос:

— Для кого тут прихорашиваться? Для грузчиков? Так за забором с ними и общайтесь.

— Для вас, между прочим, — тут же подхватила Алиса. — Вы у нас тоже мужчинка.

Все засмеялись.

И вроде бы ничего такого. Шутка, игривость. Но меня всегда коробило это «мужчинка». Не мужчина. Не Семен Степанович даже. А так — что-то маленькое, смешное, почти домашнее. Существо, над которым можно безнаказанно похихикать.

Я сделал вид, что не заметил.

— Так, вы на безе. А где Самсонов, Легаев и Устиненко? Кто-нибудь видел их с утра?

Все промолчали.

Конечно, видели. Или догадывались. Но на производстве молчание — тоже часть технологии.

— Ладно. Начинаем.

И началось это привычное движение, в котором всегда есть что-то почти механическое и успокаивающее. Цех заводится не сразу, а слоями. Сначала лязг, потом шаги, потом стук посуды, потом чей-то смех, потом уже пошла работа: режут, мажут, мешают, переливают, взвешивают, носят, собирают. Если все идет как надо, в этом даже есть красота. Не та, которую видят покупатели в коробке с тортом, а своя, внутренняя: когда каждый стоит на своем месте и знает, что делать.

Вот это я и люблю. Не завод даже, а сам налаженный процесс. Когда объяснил один раз — и потом не переделываешь. Брак я ненавижу не потому, что начальство ругает, а потому, что девчонкам потом списывать, выкупать, оправдываться. Лучше я лишние пять минут постою рядом и покажу, как правильно, чем потом они будут смотреть на испорченный крем, как на свою личную вину.

Я пошел по цеху. Где-то подтер каплю сиропа, где-то соскреб тесто с пола, где-то сам взял метелку и смел крошку из-под стола. Меня всегда раздражала лишняя грязь, а отвлекать людей от работы не хотелось. Проще самому. И, если честно, в этом было что-то почти медитативное: водишь скребком по плитке, собираешь липкую дрянь в одну кучу — и вроде внутри на минуту тоже становится чище.

Пока не пришла моя святая троица.

Я увидел их сразу: крадутся бочком, будто стены помогут спрятать запах перегара.

— Самсонов, Легаев, Устиненко! — окликнул я. — Почему опаздываем на смену?

Они остановились.

— Понимаете, Степаныч... — начал один.

— М-м...

— Семен Степанович, машина не завелась, — нашелся Леха. — Пришлось с Ленинского на бусике гнать.

От них несло так, что никакой бусик уже не имел значения. Там не то что за руль — там и на ногах-то стоять было опасно. Но молодые, что с них взять. Мы тоже когда-то были молодые. Тоже думали, что организм железный и работа никуда не денется. Только у них это что-то стало повторяться слишком часто.

— Давайте бегом работать, — сказал я. — Светлана Николаевна вас уже заждалась. Мука, сахар, яйца — все должно было давно быть на месте. Пока вы прохлаждались, бисквит сам себя не замесил.

— Есть, босс, — ухмыльнулся Костя.

Они уже почти развернулись, когда Леха задержался и шагнул ко мне ближе. Слишком близко. Я это сразу почувствовал: как только человек заходит в личное пространство с такой мордой, жди просьбу, после которой сам себе противен.

— Семен Степанович, выручай.

— Что надо?

— У меня брат вчера из армии пришел. Мы вчера посидели... Короче, не буду мучить. Дай ликера, а? Чтоб поправиться. И мы будем летать. Честно. Сейчас по сто грамм — и начнется жара.

Я даже не сразу ответил.

— Ты себя слышишь? — спросил я. — На работе пить?

— Да все нормально будет, — заулыбался он. — Перекроем потом.

— Как это — перекроем?

— Ну как Сергей Саныч перекрывает, так и мы перекроем. Выручим производство.

Вот после таких фраз мне всегда становилось особенно муторно. Потому что они не из воздуха это брали. Они видели. Все видели. И как списывают, и как выносят, и как закрывают глаза, и как одно нарушение подпирает другое, чтобы все кое-как ехало дальше. Они не придумали систему — они просто в ней выросли.

Я посмотрел на них и уже знал, что скажу. Хотя мог бы отказать. Должен был отказать. Но в голове сразу пошла привычная цепочка: не дам — побегут через дырку, где-нибудь достанут сами, потом будут шляться, искать, пропадут на полчаса, сорвут мне работу, а я опять буду собирать смену с дырявыми руками.

И еще, если честно, во мне всякий раз шевелилось что-то старое, домашнее: ну болеют же. Ну молодые. Ну дед тоже так бегал.

Я даже вдруг вспомнил, как дед в разгар смены срывался через ту самую дыру, если в винном в одиннадцать «выбрасывали» водку. Ломился, как на пожар. Потом возвращался красный, счастливый, будто не бутылку достал, а страну спас.

— Хорошо, — сказал я. — Но чтобы потом бутылку ликера мне принесли. Я сам доложу.

— Ну вот! — оживился Костя. — Вот это человек. От души, Степаныч.

Я посмотрел на них так, что любой другой, может, еще постеснялся бы.

Но они только заулыбались шире.

— Семен Степанович — лучший босс.

Лучший.

Я кивнул, будто мне было все равно.

А потом началась рутина. Та самая, в которой голова постепенно пустеет и остаются только движение, счет, крем, тесто, формы, накладные, время, люди. Работа, от которой меня подташнивало еще на подходе к проходной. И работа же, которая иногда единственная могла меня хоть немного успокоить. Потому что в ней, если не думать лишнего, все-таки был порядок. Пусть фальшивый, временный, собранный на молчании, выносах, перегаре и моих уступках, — но порядок.

До следующего сбоя.