Константин Козин – Хороший мастер (страница 2)

— Может, успокоишься уже?

Она глянула на меня так, будто я вообще не имею права ее трогать. Видно было: хочет послать. Но все-таки понимает, что я отец. И потому вместо этого только дергается вся и губы поджимает.

И тут Варя как рявкнет:

— Да еб твою мать, почему тут огурцы?

Я обернулся.

— В смысле?

— В прямом! Мы сколько лет живем, ты не знаешь, что я огурцы не ем? Или ты назло это делаешь?

И только тут я понял, что пока ставил чашки, развернул тарелку. Мой левый круассан стал для нее правым. Пустяк. В нормальном доме из такого даже разговор бы не начался.

— Я же сказал: без огурцов твой.

— Тогда, может, мне компас к завтраку подавать? — огрызнулась она. — Или подписывать, где лево, где право?

Вот тут бы мне замолчать. Я же знаю, с кем живу. Но иногда во мне вдруг просыпается то ли чувство достоинства, то ли полное отсутствие самосохранения, и я лезу в спор, который заранее проигран.

— А что мне делать? В красную тарелку тебе класть, чтоб выделять?

И все. После этого ее уже было не остановить.

Она пошла на меня, как огонь по сухому.

— Ты совсем уже тупой стал?— Не ори с утра.— А ты не делай из меня дуру!— Я тебя не делаю, ты сама

И я уже понимал, что все. Соседи, наверное, еще спят, а мы уже на весь подъезд. И из-за чего? Из-за сраного огурца.

Варя схватила круассан и швырнула в мусорку.

Я даже дернулся.

Мне его почему-то так жалко стало. Я ж туда рыбы побольше положил. Потом кружка полетела в раковину. Разбилась.

И вот в этот момент у меня внутри тоже что-то треснуло.

Я сел на диван и уставился в сторону мусорки.

Из-за какого-то пустяка опять началась срачка. И я опять сам в нее влез. Сам же знаю, с кем живу. Сам же каждый раз говорю себе: молчи, Сема, молчи. А потом все равно что-нибудь да ляпну.

И после каждой такой сцены на меня накатывает одно и то же. Вина. Усталость. Мысли, правильно ли я вообще живу и зачем все это тяну. И если делать выбор, то какой? А выбор — это всегда больно. Потому что одно выберешь, другое потеряешь.

— Пап, это мой бутер?

Я поднял глаза на Пашку.

Стоит этот доходяга, худой, сутулый, и смотрит на тарелку. И в первую секунду так хочется рявкнуть: а не видно, что это последний? А если последний, значит, твой. Ты хоть иногда сам можешь до чего-то додуматься?

И тут же ловишь себя: нельзя на него срываться. Он-то тут при чем.

— Твой, — сказал я.

— Пап, можешь триста рублей дать?

— На сигареты? — спросил я.

— Нет, — сразу напрягся он. — На обед.

— А я в твое время на сигареты тратил, — сказал я. — Хотя, по тебе не видно, что ты вообще хоть что-то ешь.

— Да ем я.

— Ну и как там в колледже?

— Нормально.

— Чему вас хоть учат? Ковыряться уже в движках дают? Машину починить мне сможешь?

— Учат.

— Нравится?

— Нравится.

Я, если честно, не очень ему поверил. Мне все казалось, что это не его, а Варя просто решила сделать из него мужика, и он не смог отбиться. Но, может, я и тут ничего не понимал.

— Так что с деньгами? — спросил он.

— Иди уже. На карту скину.

— Спасибо, пап.

Он ушел.

А я остался на кухне — среди осколков, недопитого кофе и ощущения, что день толком еще не начался, а мы уже друг друга вымотали.

Глава 3

Иногда, когда идешь на смену, приходится буквально переталкивать себя из шага в шаг. Ноги идут, а внутри все сопротивляется. Бывает, еще до проходной руки как будто пустеют, слабеют, и в груди начинается мелкая трясучка. Не паника даже, а какой-то внутренний озноб. Ты понимаешь, что это из-за работы, но в чем именно причина, сразу не скажешь. Потому что причина, если честно, во всем сразу.

Еще не дошел до завода, а тебя уже накрывает запахом. Бисквит, дрожжи, выпечка, сладкий жирный дух крема — все это годами так пропитало воздух вокруг, что от одного вдоха иногда делается муторно. Для постороннего, может, и пахнет уютом — будто рядом пекарня и сейчас вынесут горячие булки. А для меня этот запах давно уже не про уют. Это как сигнал организму: готовься, сейчас начнется.

У проходной всегда одно и то же. Уходящая смена выползает наружу с этими своими усталыми улыбочками, и меня они почему-то особенно раздражают. Чему вы радуетесь? Тому, что домой идете? Или тому, что я пришел на ваше место? Иногда мне кажется, что люди видят во мне что-то такое, чего я сам стараюсь не замечать. Какой-то внутренний перекос. И улыбаются уже не мне, а ему.

Со мной все здороваются. Я киваю, иногда говорю: «Доброе утро», — но больше всего в эти минуты хочу просто пройти мимо всех и ни с кем не пересекаться взглядом.

— Степаныч!

Я и по голосу узнал — Сергей Александрович, мастер второй смены. Человек скользкий, как только что вымытый противень. Глаза всегда с хитрецой, лицо гладкое, свежее, будто он не ночь на производстве отпахал, а спал всю ночь под одеялом. Иногда я смотрю на него и думаю: у него щеки скоро треснут — то ли от важности, то ли от крема, то ли от тех мелких выгод, которые он с людей снимает.

— Степаныч, выручай, — заговорил он еще до того, как подошел вплотную. — Мои бабулеты не успели пятьдесят «Праг» собрать. Может, вы добьете? Прошу по-человечески. А я тебе в следующий раз подсоблю.

Подсобит он.

Я за все время не помню ни одного случая, чтобы Сергей Александрович реально мне подсобил. У него на каждую просьбу находится или шутка, или отговорка, или виноватая тетка, которая «не дотянула». А вот просить самому ему надо все чаще. План у него вечно не сходится, сроки плывут, дисциплина на соплях, но виноват всегда кто угодно, только не он.

— Помогу, — сказал я тихо. — Но это в последний раз.

Я даже не посмотрел ему в глаза. Не потому, что боялся. Просто знал: посмотрю — увижу там эту наглую благодарность человека, который уже получил свое.

— Ясен красен, — засмеялся он. — Не повторится. Просто мои затроили, коржи долго ждали, пока остынут, а тут уже конец смены, надо затереться, красиво сдать. Ты же у нас любишь, чтобы все по уму. Мы тебя уважаем, Степаныч, любим почти как сына.

Приемного, подумал я.

Я зашел в цех и сразу увидел, как они мне «красиво сдали». Под столом стояли ведра со сгущенкой, которые должны были уйти на склад. Заготовок на следующую смену почти не было. Дежа под крем не подготовлена. Маргарин из холодильника на разморозку никто не достал — значит, песочное тесто сдвинется минимум на час. Полы липкие, на одном столе ножи брошены как попало, на другом лопатки киснут в тазике с водой.

Все как обычно.

Сказать ему что-нибудь на это? А смысл? Я когда-то пытался. Объяснял, спорил, тыкал в нормы сдачи смены. Он каждый раз делал одно и то же: разводил руками, валил все на своих теток, обещал исправиться и уходил домой с легким лицом человека, который опять всех пережил. А я оставался.

И вот с этого у меня каждый раз начинается смена.

Самый тихий час — это когда моя бригада еще не пришла и я один с бумагами. Сижу, заполняю документы, смотрю заявки, сверяю объемы, считаю, прикидываю. В этот час мне почти спокойно. Здесь хотя бы все понятно: цифра, строчка, количество, время. Бумаги не ждут от меня, чтобы я был мужиком, начальником, громом и молнией. Им достаточно, чтобы я не ошибался.

Потом начинают заходить мои тетки.