Константин Козин – Хороший мастер (страница 1)

Константин Козин

Хороший мастер

В машине мы сначала молчали.

Глава 1

А могла бы моя жизнь сложиться иначе? Могло бы все повернуться по-другому?

Я теперь часто об этом думаю, особенно под утро, когда не спится. Лежу на кухонном диване, смотрю в темноту и перебираю в голове, где оно все началось. Не то чтобы один какой-то день меня сюда привел. Нет. Таких дней было много. Просто теперь они выстроились в цепочку, и, если смотреть назад честно, удивляться уже нечему.

Помню, как сидел вот так же и ждал, когда пора будет идти к хлебзаводу встречать бабушку с проходной. Опаздывать было нельзя. Попробуй только — сразу по ушам схлопочешь. Рука у нее была быстрая.

Она выходила ровно в девятнадцать ноль-ноль. Шла тяжело, с той особенной походкой, когда вроде человек просто уставший после смены, а вроде и еще что-то тащит на себе. Все понимали и делали вид, что ничего не происходит. Отойдя чуть в сторону от проходной, бабушка уже не скрывалась: задирала подол юбки, распускала на ногах вынос и доставала, что пронесла с завода. То пару кило теста, то куски маргарина, то сыр, то бутылку ликера, который шел на пропитку коржей.

Я старался не смотреть. Сердце колотилось, как у зайца. Не от бега — от стыда. Хотелось зажмуриться и провалиться под землю, особенно когда мимо шли люди и невольно косились на нас. Мне стыдно было даже не столько за сам вынос, сколько за то, что все вокруг знают: мы воруем, и это считается почти нормальным.

Но у бабушки и у всех на хлебзаводе был на этот счет свой взгляд. Если у государства не стащил — считай, зря прожил.

— Сейчас беги к дыре. Там тебя дед ждет. Он тебе пакет передаст. Беги.

Бабушка была женщина властная. Если не послушаешь — не только проклянет, но и затрещину отвесит сразу, не откладывая.

Я стоял у забора и до сих пор помню это чувство. Все знали про ту дыру. Через нее передавали вынос. Все знали — вплоть до директора, — но никто не спешил ее заделывать. А я стоял и чувствовал себя вором. Люди ходят мимо, косятся. У тебя от стыда уже живот сводит, и думаешь только: да провались этот хлеб. Мы из него дома уже все, что можно, переделали. И сухари у нас всегда лежали, и квас стоял перебродивший, и запеканки из вчерашнего батона, и гренки, и черт знает что еще.

Потом из дыры показывался дед. Иногда уже пьяный. Высовывал сумку, проталкивал ее наружу, а ты брал и бежал, красный, будто это тебя самого поймали.

С тех пор прошло двадцать пять лет, а дыра в заборе все там же.

И даже я, работая теперь мастером четвертой смены, ничего не могу с ней сделать. Как таскал я когда-то через эту дыру хлеб, так и сейчас тащат все подряд. Я и сам ловил людей за руку. Но дальше выговора дело не шло. Стоят, глаза опустят, сделают виноватое лицо, говорят: «Больше не повторится». И через неделю повторяется.

Иногда мне кажется: не в заборе там дыра, а во всей нашей жизни.

А ведь могло же сложиться иначе. Если бы бабушка не настояла, чтобы я устроился на хлебзавод.

После колледжа я вообще-то хотел идти в кондитеры по-настоящему. Не в заводские, где сгущенка, маргарин и экономия на всем, а в нормальные. Я мечтал делать торты, как во французских булочных. У меня неплохо получалось. На преддипломной я сделал «Наполеон» по бабушкиному рецепту, только с настоящим заварным кремом — патисьером. Не той сладкой мазней, что сейчас везде пихают, а нормальным кремом, как положено.

Стажировку я проходил в кондитерской у одного человека, которого потом узнала вся страна. Теперь у него лицо по телевизору мелькает, книги, интервью, мастер-классы. А тогда он еще не был таким знаменитым. И иной раз думаешь: а вдруг и мое лицо могло бы сейчас где-то мелькать? Не потому, что я лучше него. Нет. Но жизнь-то могла и по другой колее пойти.

Только после армии бабушка сказала, что нечего шарохаться без работы.

— А дальше делай что хочешь. Сейчас-то тебе куда? Я уже с мастером договорилась. Место тепленькое.

Мама тогда ее поддержала:

— Правда, Степ. Что ты будешь бегать по кафе? Тут стабильность как-никак. Проявишь себя — начальником цеха станешь. А там, глядишь, и директором.

Начальником цеха я не стал. Если уж честно — выше мастера и не поднялся. Устроился на время, да так и остался насовсем. Как будто кто-то за меня решил, а я не спорил.

Бабушка, уже сидя на пенсии, мной гордилась. Говорила, чтобы я не зазнавался и оставался хорошим человеком. Дед к тому времени умер — официально инфаркт, а по разговорам просто допился. Потом и бабушки не стало. Начальником цеха она меня так и не увидела. Может, и к лучшему. Может, и сама понимала, что не стану.

Сейчас пять утра. Я не сплю. В голову лезет всякая глупость из серии «а вот если бы». Хотя какая там глупость. Если бы я тогда не остался на заводе, я и человеком, наверное, был бы другим. Может, более наглым. Может, более живым. Может, таким же нелепым и громким, как тот телевизионный кондитер, который улыбается на камеру и ведет себя так, будто весь мир ему что-то должен.

Но я не такой. Я добрый.

Или, как говорят у нас в цеху, хороший мастер.

Для теток, может, я и правда хороший. Если надо, прикрою. Где-то промолчу. Где-то глаза закрою, если кто-то что-то тащит. Бабушкин завет, выходит, живет и во мне тоже. Сергей Александрович орет, штрафует, грозит, а я все равно не могу иначе. Или не хочу. Или просто привык.

Скоро вставать, а мне так не хочется покидать свой угол. Свое маленькое царство на кухне, где нет Вариного нервного ерзанья рядом. Если шевельнешься ночью, если захрапишь, если просто ляжешь не так, потом неделю будешь слушать ее ворчание.

Наверное, правильно я в свое время и сделал, что ушел спать на диван.

Мне тут и правда лучше.

Раз в пару месяцев, конечно, делаю вылазку к Варе в кровать. Этого вроде как хватает. Не всегда. Точнее, почти никогда. Хотелось бы иначе. Ближе. Нормально. По-человечески.

Но и так сойдет.

Наверное.

Глава 2

Хотелось бы начинать наши утра — спокойно, с кофе и какими-нибудь человеческими словами. Но как только просыпаются Варя и Ксюха, в доме начинается галдеж, мат и хлопанье дверями.

Пашка встает раньше всех и сразу занимает туалет, потому что знает: потом туда уже не попадешь. Я к этому времени успеваю убрать постель в диван, умыться, поставить чайник и сделать себе с Варей кофе. На завтрак готовлю бутерброды или круассаны — хлеба поменьше, начинки побольше.

Жить на кухне, если честно, местами даже удобно. Холодильник рядом. Если ночью придавит жор, далеко идти не надо. Плохо только, что живот уже полез. Хоть замок на холодильник вешай. Правда, от Ксюхи он бы тоже не спас. Она в последнее время повадилась заедать свои подростковые беды. Ей тринадцать, а драм уже как у взрослой бабы: то парень не так посмотрел, то подружка что-то выложила, то у нее видео в тиктоке не добрали просмотров.

Я как-то попробовал с ней поговорить про парней. И про то, что не всем словам надо верить, и что потом могут быть последствия. Даже до контрацепции дошел. Она только цыкнула, глаза закатила и ушла к себе. После этого я решил с воспитательной частью не частить.

— Павлин! Ты там скоро? Что, веревку проглотил? — орет Ксюха, долбясь в дверь туалета.

— Отстань! — доносится изнутри.

— Твое время вышло! Вылезай давай. И попшикать не забудь!

— Отвали!

Обычно я стараюсь в детские разборки не лезть. Уже не маленькие. Пускай сами учатся. В детстве я еще пытался их сдружить, но у них никогда не получалось. Как кошка с собакой. И мир их не брал.

— Дай парню в туалет сходить, — говорю я.

— А что он там делает с телефоном каждое утро? — Ксюха закатывает глаза и плюхается на мой диван. — У него своя комната есть для этих дел.

— Не неси чепуху, — перебиваю я. — Завтракать будешь?

— А что у тебя?

— Круассан с творожным сыром и рыбой. И чай.

— Ну давай.

Когда-то я пытался усаживать всех за стол по утрам. Хотел, чтобы завтракали вместе, как нормальная семья. Не вышло. У нас это не прижилось. А жаль. У нас дома когда-то было иначе. Я, Леха, мама, батя. Сидели, жевали, кто куда собирается, о чем-то говорили. А тут все разбегаются по своим углам и жуют на ходу.

Когда Варя заходит на кухню, лучше сначала помолчать и посмотреть ей в лицо. Сразу становится ясно: можно с ней утром разговаривать или не стоит. Точнее, не стоит почти никогда. Но иногда попадаются редкие дни, когда она хотя бы не рычит с порога.

Она зашла, взяла кофе и встала у стола.

— Круассан? — осторожно спросил я.

— Не знаю.

— Когда узнаешь, левый твой. Без огурцов.

— Дай мне кофе попить в спокойствии.

В этот момент дверь туалета открылась, и вышел Пашка.

— Руки мыть! — крикнула Варя.

— Попшикал там? — добавила Ксюха.

— Паш, садись потом есть, — сказал я.

— Дайте хоть руки помыть. Сейчас приду.

Ксюха тут же вскочила и пошла в туалет. Через секунду оттуда уже понеслось — про то, что воняет, что он сидит по полчаса, что жить с ним невозможно. И ведь уже не про туалет было. Просто нашла, на кого с утра свалить злость. Пашка хоть и старше ее на три года, а отпор ей словесный дать не умеет. Она его чехвостит, а он только буркнет что-нибудь и в сторону.

Мне парня даже жалко стало. Я подошел к ней, положил руку на плечо.