Константин Котлин – МонПарнас (страница 6)

– А я и думаю, что ж мне так хорошо здесь живется, да еще и в кредит! А это вот почему! Так наш пустырь обозвали в честь парижской Гоморры или святилища как там его?

В глазах Андрея мелькнула искра превосходства.

– Самое смешное, что нет. Ваш Парнас всего-навсего сокращение: Парголовская насыпь. Это холм рядом, в Шуваловском парке. Создан руками крестьян графа Шувалова.

– Ничего себе – «всего-навсего»! Да ты глянь: все в домах, квартал за кварталом, это же город целый! Настоящий, людьми созданный, а не мифическим чудиком или писаками-недоумками! Тут жизнь! Тут страдания настоящие. Здесь только страдать можно: ты глянь! Вот они, новые петербуржцы. Паркуются. Набиваются, как в консервы, корюшкой пахнут. Здесь у людей перспективы, зажатые стенами и кредитом. Тут простор! – от двери и до окна в двадцать шагов! Красота! Счастье! Здесь селятся сильные люди. Они на что угодно пойдут, чтобы счастливее стать – из вредности, добровольно. Они пашут с утра и до вечера, обменивая халупы родителей вот на это вот, приезжая из тьмутараканей; если им здесь лучше, что ж они бросили там? Сумасшедшие, смелые люди – в здравом уме здесь не селятся. Что вы на меня так смотрите? Я думаю, что я смелый. Вон, Федька, видишь: наш старый «корабль». Ты кого каждый день там встречаешь, на этом кладбище «кораблей»? Правильно, живых мертвецов, морячков с утонувшей посудины. Их не надо оплакивать, им не надо оплачивать – ничего не надо оплачивать, они свое получили, поэтому их давно уже нет. Им подбросили все: жилье, образование, место работы, даже друзей и семью. Им этого не понять, каково самому быть хозяином жизни, свою они попросту доживают. Наш Парнас честный, наш Парнас – это вызов. Сама жизнь это вызов, конкретные действия. А в спальниках этих спят мертвым сном. Бегите оттуда скорее! Если оглянешься в тридцать: панельки, то знай – нежилец ты уже, нет тебя, Федя, пропал.

– А здесь? – мрачно спросил брата Федор.

– Здесь все просто: перепродажа, инвестиция, котлован – снова перепродажа. Мне ведь тоже на Петроградке нравится. Или, скажем, условный Париж. Если через пять лет оглянусь и не увижу вместо Парнаса тот самый Парнас, тот, что Мон, плюнь в меня, только знай: я пытался. И плевать разрешу, если сам сойдешь с «корабля» – но не как гребаный капитан, а впередсмотрящий, вовремя приметивший айсберг.

«Или крыса…»

– Ты подумай о моем предложении, – Кирилл легонько ткнул брата в плечо. Андрей буднично сообщил:

– Курьер ожидается через пятнадцать минут.

«Стемнело совсем, наверное. Не понять из-за этих панелей».

Руки замерзли; пальцы вжались в гитарные струны. Ноты мазали, ритм шатался, навязчиво отмерял свое метроном. «Ну же, давай. Соберись, это легкая партия!» Федор застучал ногой себе в такт, и в бутылке, спрятанной под столом, чуть колыхнулся «Рислинг». «Вот почему я такое вообще сочиняю: „Не подходи ко мне. Стой, где стоишь, молчи“? Мне кажется, или эти-то установки мне все портят с девчонками? Боюсь я девчонок, что ли? И это в двадцать-то лет! Ладно, не отвлекайся. Эти, кажется, поутихли; а хотя, я их слышать не должен».

Федор остановил бег метронома, прислушался: тишина, только дрожал высокочастотный мусор от подключенной в звуковую карту гитары. Положил пальцы на струны – звук исчез. «Будто в космосе… А хотя, откуда я знаю, каково там. Это Андрюха все знает, но я у него не спрошу. Есть охота. Так, еще дубль…»

В этот раз пошло как по маслу: пассаж легко, динамично лег между фортепианными нотами и перкуссией. Федор закрыл глаза; пальцы знали, что делать; исполнение соответствовало задумке: редкий вид удовольствия.

Кто-то тронул Федора за плечо; смазалась нота. «Да твою ж мать! Ведь почти от и до записал… Что там еще такое».

– Эй, Паганини21! Дело на миллион есть.

Старший брат стоял за спиной, на груди по-прежнему пестрел дурацкий призыв: «Узбагойся». В дверном проеме маячила кухня: часть стены с телевизором. На экране огромный рыцарь норовил раздавить оборванца.

– Суши доставили?

– Лучше. Надо сходить за льдом. Мы лед забыли купить. Сбегай, нагуляй аппетит. И пива еще возьми. Вот.

Сыролийский небрежно кинул на стол скомканные банкноты. Федор с неохотой отставил гитару. Возражать было без толку.

– Карту дашь?

– К метро сбегай, «Пикси» до девяти работал.

– Издеваешься?..

– Это ты своей тягомотиной над человечеством издеваешься, а я просто констатирую факт. Ну давай, я тебе ролл с тунцом от Андрюхи припрячу, я знаю, ты с тунцом любишь. И имбиря побольше. Я ж помню, я папка.

Федор сжал зубы.

– Так значит, курьер все-таки приходил?

– Да не было никого, говорю же. Если ты прямо сейчас пойдешь, успеешь на тепленький рис. Возьми две упаковки, остальное на пиво, там, у автобусной остановки…

– Знаю я…

Метроном отмерял бессмысленное сейчас время.

3

Жил один мудрец, теперь его нет,

Он вернулся из Китая и зажег на кухне свет.

И к нему пришла соседка – якобы за солью, —

А сама сняла трусы и показала, где ей больно.

Федор Сапрыкин натянул на взъерошенную голову наушники и разочарованно выдохнул. «Перезагрузить забыл, вот дурак. Вернуться? Нет, неохота…» Он сбежал по ступенькам с четвертого на первый этаж. Толкнул дверь, за которой были слышны голоса, сигнал прибывшего лифта и гул шагов – обычная вечерняя суета многоквартирного дома. Федор дождался, пока звуки стихнут, и вышел в ярко освещенный квадрат с широким окном во всю стену.

– Марья Андреевна!.. – негромко позвал Федор, постучав по стеклу костяшками пальцев. – Вы еще здесь?

Площадка перед окном была залита светом, но там, внутри комнатки, все лоснилось от полумрака. Федор отражался в стекле: он стоял здесь, но будто и там, в темном пространстве. «Она же работать должна до утра. Или нет?» Федор вздрогнул: сквозь стекло на него пристально смотрели глаза. «Вот дура старая. Чего она там затаилась?»

– Марья Андреевна, у вас не найдется иголки?

Марья Андреевна шевельнулась. Полумрак встрепенулся: отблески света выявили отдельные детали в облике женщины: пуговицы кардигана, крупные бусы на толстой, покатой шее, серьги в оттянутых мочках. Рот разъехался в стороны – женщина улыбнулась. «Ее там заперли, что ли, и высосали весь кислород? А я иголку прошу, чтобы лопнуть все?» Федор тронул дверную ручку: дверь в комнатку с легкостью отворилась. Он замер на границе света и полумрака, не решаясь войти. С этой позиции Марья Андреевна была не видна.

– Мне бы иголку, мне кое-что уколоть только…

«Что я несу, господи. И чего она все молчит?»

Тут он понял, что так и не снял наушники с головы. Слишком уж Федор привык к их несущественному весу, к тому, что музыка всегда – или почти всегда – ограждала его от окружающего мира. Сейчас музыки не было, но особая конструкция фильтров не пропускала звук. Федор сдвинул с правого уха наушник.

– …Возьми вот булавочку. И на курточку приспособь, а лучше к майке или футболочке, так, чтобы никто не видел.

Голос громко влетел в сознание – Федор аж пошатнулся. И тут же из полумрака явилась фигура.

– Вот, держи. А то он на тебя так смотрит сегодня. Нет-нет, он мальчик хороший, но братья иногда ведь так ссорятся, страсть просто, аж до крови; ох, ну держи вот.

– А чего вы тут в темноте?.. – спросил сбитый с толку Федор. «Чего это она так о Кирилле? Никак он не смотрит; да ну».

– Почему в темноте?

Женщина протягивала Федору обыкновенную английскую булавку. Булавка матово серебрилась в рассеянном освещении; в подвесном потолке была спрятана лампа, и лампа делала свое дело: светила. Федор стянул второй наушник, осматриваясь: комнатка шага на три-четыре в ширину и длину, под окном стол с папками, документами, стационарным телефоном. В угол втиснут компьютерный монитор: картинка была поделена на несколько равных квадратов, в каждом квадрате рябило монохромное изображение, передаваемое с камер наблюдения. «Света совсем ведь не было только что. Наверное, датчик сработал. Ну ладно – датчик, но я бы увидел через стекло отсвет от монитора».

Марья Андреевна вжала пухленький палец в стержень, высвобождая иглу. Федор протянул руку.

– Спасибо-спасибо, я только вот… Мне…

Он бездумно, на автомате, произвел нехитрые действия: вытащил из кармана «Walkman», отыскал отверстие в корпусе и вдавил туда острием. Ладонь озарилась слабым серым свечением: плеер был снова в порядке. Федор с облегчением улыбнулся.

– Хитрая какая игрушка, это что же такое, для музыки? Нет-нет, Феденька, ты оставь. Вот сюда приколи, от дурных глаз.

«Прямо как матушка; это возраст такой – суеверный? А, ладно. Что, жалко мне, что ли?»

Он дал женщине прицепить блестящий предмет к изнанке ворота свитера. Игла приятно обожгла кожу холодом.

– Спасибо, – Федор натянул было наушники на голову, как вдруг вспомнил. – А что рабочие делали? Ну, днем которые были.

– Так по плану: вчера первую лестницу сдали, сегодня и завтра у нас.

Федор бездумно кивнул, направляясь к выходу.

– Холодное водоснабжение, опять в подвале гудеть до вечера будут! – глухо ударил голос Марьи Андреевны, но Федор уже был на улице и слов этих не услышал.

«Хрен им японский, а не метро. Я по такой холодине туда не пойду. Скорчу рожу бабуле, интересно – увидит?»

Сапрыкин в самом деле показал язык, ухмыльнулся – жутко и странно, прямиком в объектив камеры: та приютилась под козырьком. В последний момент Федор решил помахать рукой – «чтобы не выглядеть идиотом». Довольный собой, он двинулся вдоль стены к дальнему углу дома. «У Артура лед есть. Темно-то как, хоть глаз выколи. Дерьмо, а не двор!..»