Константин Котлин – МонПарнас (страница 5)
– Выпрыгнул и ладно-с, чего орать, эка невидаль. Ромка то, Ромка се, я вам Ромка, а не рюмка, как нальете, так и выльете, нашли, кого слушать: выпрыгнул, понимаете ли-с…
Федор глядел в угол лестничного пролета: брат стоял над поверженным Ромкой. «Как он разговаривает странно, и безумно одет. Чего это он не встает?» Федор спустился, собираясь протянуть руку. Кирилл качнул головой:
– Ну, если, в порядке, валяйся тут на здоровье. Федька, не обращай внимания, это… я потом расскажу.
«А действительно, откуда он выпрыгнул?»
Кирилл прошел мимо лежащего в углу человека.
– Р-р-роман! – с гордостью прорычал франт, различая над собой Федора, и Федор вдруг разглядел на тонкой шее платок: бежевый, повязанный с истинным мастерством. – А вы друг Р-р-романа, нас накануне и заочно представили-с к медальону. Рад знакомству, располагайте мной: чаю изволите-с, пряничков иль адюльтеров?
– Да не слушай его!..
Кирилл схватил Федора за рукав, потянул вниз.
– Если фрау угодно-с, я тотчас объявлю тихий час, и вы сможете выкурить собственноручно мною набитое чучело. Позже, конечно, верховая прогулка с борзыми и проба опунций; в этом году все особенно хорошо-с!..
Федор недоуменно оглядывался: фигура Ромки скрылась за поворотом. Брат дыхнул пивным духом в лицо:
– Помешанный местный, на учете, не буйный. Но если собеседника заведет – туши свет, ну ты слышал. Мы, кажется, этих работничков слегка обогнали. Давай-ка отдышимся…
Они вышли на «общий» балкон десятого этажа. Здесь было прохладно, свежо –
– Слушай, братишка, тебе твоя эта шарага нравится?
– Шарага?..
– Да я про учебу твою говорю. Понятно, что нравится: там девок, как овец при бессоннице, но ты вот прикинь – ну отучишься ты, и чего? Детишкам мозги править будешь? Ты их видел вообще – детишек? Да ты сам как ребенок ведь, Федька! А я о тебе забочусь; заткнись, не перебивай, знаю, возразить хочешь. Ты о мамке подумай: она у нас уже старенькая. Да, я ей помогаю, но у меня, понимаешь, все не так радужно. Видал? – с повышением опрокинули. Приличная прибавка светила, если бы не жирная задница. И хрен он мне чего сверху положенного даст, удавится. Короче, я вот чего тебе предлагаю: иди, Федька, к нам. Интерном. Научим тебя код писать, не сложнее, чем песни и отчеты про девиацию. Я серьезно. За год выучишься, стипендию получать будешь, а потом мы тебя на джуна сунем, с пакетом, все как у взрослого: страховка, отпуск там, жрачка в офисе. Красота! Ну, что думаешь? Да чего думать, завтра же шарагу бросай и к нам!
Волосы Кирилла волновались от ветра. Он снова курил, лицо налилось рыжим отсветом. «В папашу пошел. Красивый. А я в мамку… Она у нас на любителя».
– Ну, что молчишь? Я специально пешком вниз потопал, знал, что боров занудный на лифте поедет; хоть бы он там застрял с этим Ромкой; ха-ха-ха, вот бы на это взглянуть! Слушай…
Он затушил окурок о стену. Федор ждал: кинет с балкона?
– У нас система работает, я тебе честно скажу: приводишь интерна – бонус. По рекомендации интерну контракт – тоже бонус. И так далее, каждый грейд; повышение, то есть. Я, понятное дело, всегда на два-три грейда выше буду, и, естественно, всегда тебя порекомендую. И никакой протекции, у нас даже фамилии с тобой разные. А часть бонуса – тебе, не обижу. Ты ж не дурак, ты освоишься! Ну?
«Мне отвечать ему надо? К нему идти – гоблином?»
– Да сейчас все хотят войти в айти19! Ты чего! Через пять лет тоже квартиру купишь, любую гитару, любая девчонка твоя!
«Не хочу я любую, и входить никуда не хочу. Мне бы выйти, да поскорее». Федор с тоской глянул на брата. Ему показалось, что он вновь слышит скрежет люльки – или голос Андрея. В голове гулял тупой хмель.
– Ну хорошо, не отвечай сейчас. Подумай. Ты еще вот что скажи: ты у нас девственник?
Федор вспыхнул, разлепил, наконец, губы:
– У кого это – у вас?
– Ну-ну-ну, да не злись! Ты же брат мне, я беспокоюсь по-братски. Так чего?
– Через плечо, – огрызнулся Сапрыкин, с вызовом глядя на Сыролийского. Тот выдержал взгляд и щелчком послал прочь с балкона окурок. «Свин натуральный. Придурок».
– Ну и рожа у тебя, Федька. Идем, сыграю твой рифф, пока не набрался крестьянским пойлом. Ха-ха-ха! В «ре», говоришь?
Сверху вниз незаметно двинулась тень.
На пятом этаже их поджидал Андрей Толоконников: замерзший и недовольный. Он жался к стене горчичного цвета, похлопывая себя по толстеньким бедрам. В руке был зажат телефон.
– Что вы так долго? Я тут совсем околел.
Федор неприязненно сморщился.
– Все, что тебя не убивает, – сказал Сыролийский, доставая очередную сигарету из пачки, – убьет тебя в следующий раз. Покурим быстренько и пойдем. Ну, как тут связь?
Он открыл дверь на балкон. Потянуло прохладой осенних сумерек. «Эти до заката обещали закончить. Мы их видели на десятом, а потом они вроде бы встали. А как они вылезли-то? Колымагу их отсюда не видно. На крышу вернулись?»
– Связь в порядке; кстати, так ничего и не нашел о монтажных работах в вашем доме. Еще я заказал суши. Через час обещали доставить. Адрес верный?
Андрей назвал улицу, номер квартиры и дома. Кирилл кивнул. Федор сказал:
– Спасибо…
– Пожалуйста. Я много взял, я голодный. Кто-то еще придет?
Федор замер, а Сыролийский ответил, прикуривая:
– Если придет, пельменей сварю.
Посмотрел вниз задумчиво, с легкой насмешкой сказал:
– А действительно, Федька-то в чем-то прав в своем юношеском снобизме… Сами ведь над собой издеваются, и не видят, не понимают как будто. Смотрите, сколько народа паркуется: на газонах, проездах пожарных;
«А потом стрясешь за подарок, знаем, плавали; но звучит…»
– А почему к твоему дому не подъезжают? Я вас пока ждал, заметил: к другим домам толпа от метро шла, а сюда человек десять от силы. Ну, может двадцать.
– Так они узнали, что ты здесь сегодня, Андрюха, и решили домой не возвращаться. Пришли самые ненормальные.
– Да ну тебя. А серьезно?
Кирилл всматривался в болезненно-желтое пространство двора. В длинных пальцах тлел огонек сигареты. «Ему так идет: стоит как герой сериала. В этаком антураже ему самое место».
– Въехали самые нетерпеливые, вроде меня. Кто-то ремонт еще не закончил, так и живут в суете и грязище. В соседнем подъезде еще меньше людей. Дом-то сдали, но обнаружились неполадки – ничего нового. Пойдемте, что ли, выпить охота.
– Погоди, я Феде кое-чего хочу рассказать, а то забуду потом; вдруг ему пригодится для песен или еще для чего…
Кирилл обернулся, и Федор различил на лице брата язвительную улыбку. Андрей монотонно заговорил, вызывая, однако же, у Федора удивление и интерес:
– Вот ты сказал, что жизнь здесь вроде как издевательство, дисгармония социальная и культурная, и так далее, и так далее, упомянул Парнас. Мне интересно стало – я ведь не местный, – откуда название. Парнас – как-то странно звучит,
– Представляешь, что он с ними выделывал?
– Да, спасибо, Кирилл, за дельный комментарий, так вот, Парнас на протяжении более чем двух тысячелетий упоминается в культуре как символическое местообитание поэтов и вообще деятелей искусства. Гора Парнас считалась средоточием земли…
– Все правильно: земли вокруг завались, но мы строим это…
– Дай закончить, пожалуйста. Название горы – Монпарнас – также было дано кварталу Парижа на левом берегу Сены, где художники и поэты собирались и публично читали свои стихи.
– Я тоже хочу Федьке помочь, погоди-ка, постой, умное лицо еще сделать надо; правда, не наизусть, уж простите. Вот, «Монпарнас»… Ага, слушайте: «В восемнадцатом веке на углу нынешних бульваров Монпарнас и Распай находилась огромная куча строительного мусора. Студенты Латинского квартала, приходившие сюда декламировать стихи, в шутку прозвали ее Парнасом. Квартал Монпарнас стал популярным в начале двадцатого века, когда здесь в легендарных кафе и кабачках стала собираться вся творческая интеллигенция. Сюда приезжали писатели, скульпторы, художники, поэты и музыканты со всего мира, чтобы найти себе дешевую квартиру или комнату, как, например, в многонациональном общежитии «Улей». В то время как бедная творческая диаспора боролась за свое существование, богатые американцы приезжали на Монпарнас, чтобы зарядиться творческой атмосферой квартала. Поэт Макс Жакоб сказал как-то, что он приехал на Монпарнас «чтобы грешить». Марк Шагал20 выразился более сдержанно: «Я хотел увидеть своими глазами то, о чем я столько слышал. Эта революция глаза, ротация цветов, которые вдруг неожиданно смешиваются с другими цветами и превращаются в поток линий. В моем городе такого не было». Чтобы грешить, ребята – смекаете?
Кирилл отвел взгляд от телефона, подмигнул Толоконникову. Лицо Сыролийского было пунцовым: от свежего воздуха и странного удовольствия.