Константин Котлин – МонПарнас (страница 4)

По странной душевной прихоти Киря не злился лишь на своего младшего брата. Вот и теперь Кирилл глядел в темноту, с неясным теплом отмечая в близком лице черты, что каждый день видел в собственном отражении. «Мамкины губы. И брови, пожалуй. А остальное… Да какой с женской прихоти спрос?»

– Если я все за тебя буду делать, тогда зачем ты сам себе нужен? И вообще, кто мне с пеной у рта доказывал, что риффы – это машинная пустота? Что мы, негодяи, «нолики» рубим? Бездушную математику. Так что ты это – запрись здесь от нелюдей и выдай нам человеческое, чтоб душа прям запела, чтобы Андрюха мне премию выписал – да, Андрюха?

«Мстит. Мелочно мстит. Но разве их музыка – это не циферки для машин? Без эмпатии, бездушный расчет артиллерии. Пулемет с бесконечными патронами вместо нот. Вопят и рыгают, как свиньи. А ведь считают себя элитарным сословием. Музыкантами себя мнят. Эти вот».

Вслух он сказал:

– Я попробую.

– А роллы? Ты же роллы хотел!

– Хотел…

– Пей вот, чтоб пелось.

Брат всунул ему в ладонь прохладную банку.

– Поэт должен быть пьяным! Рок-н-ролл, роллы, ну что же ты! Эх, поколение… Ничего не умеют: ни пить, ни рубить, ни девчонок за всякое щупать. Ничего, скоро научишься.

– Да умею я все…

– Уметь мало! Ты на курсы иди, там научат – да, Андрюха? Вы у меня запоете с Миняевым, я тебе лично спою, вот те крест!

Креста на груди у Кирилла отродясь не было. Был лишь нелепый совет «Узбагойся», которому Сыролийский не следовал.

«Ты-то споешь… Алекситимичную16 песенку».

– Киря, можно я тут…

– Можно. Только сначала покурим. Что? Пойдем, говорю. Воздухом вечерним подышим, и виды там – закачаешься!

Федор вздохнул. Деваться ему было некуда.

– Какие масштабы! Красота-то кругом какая! Не район, а Швейцария! Вон, гляди, наш «корабль»17 через железку видать. Мамка, небось, сериалы крутит турецкие. А ты чего, Андрюха, молчишь?

– Так я мать вашу не знаю…

– Так узнай: Сапрыкина Ксения Константиновна. По четвергам предпочитает есть борщ, в субботу – оладья; вкуснющие!.. Эх, она сама себя, Андрюха, не знает. В ней потенциала знаешь сколько: прорва потенциала! Жаль, что потрачен весь, и на пенсии. Внуков все ждет. Федька, заделаешь мамке внуков?

– Сам заделай…

– Не могу: татуировки. Вдруг внукам передадутся.

Федор фыркнул, Толоконников сделал затяжку. Все трое отпили из банок. Они стояли на балконе последнего этажа и озирали окрестности. Балкон выходил на юг: массивы домов заслоняли собой горизонт, но именно здесь, отсюда, различалась звенящая в синеве перспектива северных районов Санкт-Петербурга. Перспектива была зажата кирпичными двойниками. Если стояла ясная погода – вот как сейчас, – то можно было увидеть пятно залива.

– Вы когда-нибудь думали, – подал голос Федор, – что это ведь издевательство? Жизнь тут, на севере Питера, со всеми этими проспектами Композиторов и Художников, улицами Есенина, Шостаковича, и даже с собственным вот Парнасом – разве не издевательство? Вы гляньте на лица и на дома, под ноги себе посмотрите – какое же разочарование!..

Брат и его новый начальник скучающе слушали Федора – и Федор умолк. Кирилл кивнул в знак одобрения.

«Ну и пожалуйста. Всюду уныло и серо – вот из-за вашего равнодушия. Вы, ребята, точь-в-точь эти спальники, как загаженные районы окраин; всюду уныло, и даже в центре: сверни с облупившейся красоты и… бесконечная бездна уныния. Хотя Петроградка мне нравится: тихая, со своей атмосферой, и Каменный остров еще. А и правда: вон моя хата с краю, чтоб ее, за убогими гаражами. Мама действительно что-нибудь смотрит. Ей нравится, что я сюда к брату хожу: она от меня отдыхает. А мне где от всех отдохнуть?..» Федор сплюнул через край ограждения. Слюна полетела перламутровым сгустком, через секунду слюну разорвало в серые клочья и… вдруг что-то шмякнулось рядом.

«Что за фокусы?»

На ограждении застыл целехонький белый плевок. Федор с удивлением поднял голову к небу. Мимо лица промелькнул непотушенный сигаретный окурок. Упал посреди трех пар ног на бетонную плиту пола.

– Ребята, – позвал, нахмурившись, Федор. – С неба окурки летят. Я один это вижу?

Но его не услышали. Тогда он снова посмотрел вверх, чуть высунувшись вперед: небо над ним заслонял темный прямоугольник. «Люлька, – вспомнил странное слово Федор. – Да это же те монтажники». Он хотел было спросить: «И это вы, что ли, не видите?», как Андрей и Кирилл разом подняли головы, реагируя на срывающийся крик:

– Але! На балконе! Жить надоело? Отойди, пацан, а то голову к черту снесет!

Старший брат схватил младшего за грудки и одним резким движением припечатал его спиною к стене. Андрей грузно и нехотя шевельнулся. Сердце Федора колотилось: он на секунду представил, как многотонная люлька сносит его лохматую от ветра голову «к черту». Он посмотрел на брата.

– Прикинь?..

От неясного ощущения он смог сказать только это дурацкое слово. В горле будто наждачкой натерли: очень хотелось пить. За Кирилловой спиной надвигалось нечто массивное. Андрей взглянул над собой, отступая к двери, ведущей к «общему» коридору. Теперь Федор видел: на толстых тросах, напряженных, тускло блестящих, мимо балкона медленно спускалась конструкция. «Двое внутри, третий сверху: крутит ими, как хочет. Захочет, и тормоза им сорвет. Они тогда полетят моментально к чертовой матери. Если прыгнуть – можно ли зацепиться за поручень, или влететь на балкон со всей дури? Вряд ли. Перебьет тело сразу, намотает и вывернет. Боже, да о чем я тут думаю…»

– Здрасьте! – крикнул рабочим Кирилл. – Вы чего людей так пугаете? Никаких объявлений не было: ни на стенде, ни в общем чате! Вас правление наняло?

Люлька двигалась, и за ней двигалась массивная тень. Рабочие удерживали в руках огромный рулон, прикрепленный к хитрому механизму: темная ткань рулона липла к воздуху, стене и балкону от самой крыши. Люлька громко скрипела: Кирилла никто не услышал. Один из рабочих вновь закричал – не отвечая, а как бы продолжая предупреждение:

– Курите на пятом, мы до пятого едем! Вентиляции нет, материал очень плотный! Поняли?!

Монтажник и Федор встретились взглядами. «Жуткий какой. Почему он жуть на меня наводит? Своим жабьим лицом. Он бы и дальше поехал, людям на головы, и вниз бы пошел, как штопор. Прямиком до конечной. Он бы там всем сказал: „Двери закрываются“, но без „Осторожно“, а грубо так, чтобы голову „к черту“. Господи, ну и рожа».

– Да что за херня, – процедил Сыролийский. Балкон медленно накрывало неестественно густой тенью. Второй рабочий следил за лебедкой, сжимая в сизых губах сигарету.

– На пятый спустимся или в квартиру вернемся? Хм, вот, нашел: виниловое полотно с покрытием для сольвентной печати, армированное полиэстеровой нитью, используется для брандмауэра, то есть наружной рекламы в виде натянутого панно, чаще всего на глухой стене дома…

– Тут ведь люди живут… Тут не глухая стена.

Федор с благодарностью кивнул Андрею: информация хоть и не объясняла причин происходящего, но возвращала к реальности своей сухой конкретикой. Правда, тембр Андреева голоса заставлял сжимать зубы от неприятного резонанса внутри головы. Еще в голове звенел скрежет удаляющейся вниз конструкции. Все на балконе сделалось едва различимым для глаз. Плотная ткань пропускала лишь слабые отблески заходящего солнца.

– Тут-то никто не живет, это черная лестница. Не хочу я на пятый. Отсюда виды, а там…

– А интересно, только балконы закроют? Выйти бы, посмотреть – что они налепили. Какой-нибудь политический бред…

– Федька, не умничай, либерал мамкин.

– Ищу вот какую-нибудь информацию. Связь тут плохая…

Кирилл открыл очередную банку пива. Ткнул пальцем в баннер, принюхался.

– Не пахнет ничем… Погоди, что значит – плохая? Тут лучше всего всегда ловит.

– Ну вот, одна «палка». И… вы не поверите, я в «2G»18.

– Ты или твой телефон?

Сыролийский все тыкал и тыкал в ткань пальцем. «Лучше бы ему так не делать», – почему-то подумалось Федору. Он уже перестал различать черты лиц. «Что они говорят?» На какой-то короткий момент ему показалось, что он потерял слух. Но нет: раздался утробный глоток и отрыжка.

– Мобильная сеть. Такое бывает, если…

– Если вовремя не прекратить тарахтеть; знаем мы, знаем. Давайте на пятый, что ли, действительно спустимся. Куда, Андрюха, по лестнице веселей: будем этому пролетариату фиги неприличные в рожи совать! Федька, айда наперегонки!

Старший брат сорвался с места, шумно вторгаясь на черную лестницу; младший, подчиняясь по-детски счастливому импульсу, толкнул Андрея в плечо и кинулся следом. Андрей допил пиво, смял банку и бросил в угол балкона. Глянул перед собой – вокруг колыхалась странная темнота, – и направился к лифту.

– Твою ж мать, ты откуда выпрыгнул, Ромка?

С бетонных ступеней на братьев смотрела благообразная физиономия молодого человека: ухоженного, аккуратно остриженного, гладковыбритого, с острыми черными внимательными глазками. Молодой человек был облачен в сюртук на голое субтильное тело – самый натуральный сюртук, какие носили, наверное, в начале двадцатого века, приталенный, однобортный и длинный, почти до колен, цвета жженого тростникового сахара. Ниже, на стройных ногах, нелепо и вызывающе, топорщились складки клеша серо-голубых джинсов, и шевелились пальцы, заключенные в объятия черных резиновых тапок. Лицо франта было чрезвычайно бледным.