Константин Котлин – МонПарнас (страница 16)

– Раз! – и меня подсадили на праздность, два – и мне молодость исказили – вот так! – она щелкнула еще раз. – Меня учили знать себе цену, а не барахтаться в сладкой вате – вот дура, вот идиотка я! Кирилл мне все на блюде давал: еду, выпивку, косметику дорогую. А взамен просто трахал – как куклу. А потом взял и выкинул, когда понял, что ничего не получится. Противно мне, гадко так, я себя ненавижу; поверила этой гадине; мне так хочется, чтобы мама вернулась, чтобы спасла, забрала меня; спаси меня, Федя, пожалуйста…

– От Кирилла спасти?..

– От себя. Я придумала себе, понимаешь? Я ведь правда… я все приготовила. На чердаке – там, наверху. Я просто возьму и исчезну. Это мой выход. Я… Я не хочу так; он выбросил… ни за что… из нормальности выскоблил… Оставил один на один.

Майя захлебнулась: то ли воздухом, то ли слезами. Упала головой на грудь Федору – он с тоской вдохнул запах коротких светлых волос. Осторожно обнял ее:

– Так он знает?..

– Ни черта он не знает!..

– А отчим…

Майя дернулась. Прошипела:

– А отчим пялится, извращенец.

Федор ощутил горечь во рту.

– Он к тебе пристает?..

– Он бы мог.

– Ты его… провоцируешь как-нибудь?

Майя подняла голову. Утерлась, озлобленно хмыкнула. По лицу размазались слезы.

– Провоцирую? Как-нибудь? Я девка с жопой и сиськами, этого, по-моему, более чем достаточно.

Федор виновато поник. «Зачем я это спросил. Вот придурок». Девушка повторила с сарказмом:

– Провоцирую… Ну, психолог – вот это накинул ответственность жертве!..

– Майя… Прости, я запутался…

Майя посерьезнела. Сказала мрачно:

– У отчима вид такой… сальный. Он по маме скучает, я знаю. А я капец как на мамку похожа. Они встретились три года назад. Она за него сразу и выскочила. У них прям любовь была, настоящая. Он ее на руках носил; квартиру купил эту чертову…

– А где твой родной отец?

– Не твое дело.

Федор согласно кивнул. В сознании родилось что-то странное, дерзкое, ненормальное, и он произнес нерешительно:

– Хочешь… хочешь, у меня поживи? Ты только не смейся…

Он умолк, а Майя подняла взгляд: язвительный и глумящийся. Спросила – в голосе сквозила насмешка:

– Ты с мамой живешь?

Он снова кивнул. Он словно не замечал ее тона и выражения глаз.

– И ты меня к себе жить зовешь? Беременную, от Кирилла?

– Если хочешь…

– Ты пьяный, Федя?

Федор покачал головой. Дотронулся до живота, мягкого и горячего. Майя вздрогнула. Мышцы окаменели под кожей.

– А споешь колыбельную?

– Колыбельную?..

– Кукушка кукушонку купила капюшон, как в капюшоне кукушонок смешон… А теперь…

Голос прерывисто дернулся. Сделался неуловимо иным.

– …я все еще вызываю симпатию?

Он глупо ей улыбнулся, точно позабыв все слова, и она улыбнулась в ответ: мстительно и угрюмо.

6

Улетела сказка вместе с детством,

Спрятавшись за чопорной ширмой.

Фея поспешила одеться.

Я стряхиваю пепел в это небо…

…

Нет, теперь не то время!

Нет, теперь не то небо…

«Я в черной тоге, муза обнажена…»

Федор Сапрыкин открыл глаза: полумрак, неясные очертания. Застоявшийся воздух щекотал горло. Пахло тяжело алкоголем и чем-то неуловимым: будто бы едкой специей. Федор ощутил свое тело – налитое тревожной усталостью, по-прежнему обнаженное.

– Майя?..

Никто не ответил, но он разобрал рядом дыхание. Подушечки пальцев дотронулись до мягкой горячей плоти. «Спит… Мы уснули. Сколько времени? Черт, телефон оставил на лоджии…» Фиолетовый свет не горел. Полумрак в спальне казался ненастоящим, придуманным. Федор сморщился, как от боли: виски сжало, пропуская в сознание дерганый блик. «Ох… Вот это похмелье… как от забытого сна. Мы… Что мы делали? Я шептал ей про эту кукушку; она так быстро уснула. Допил остатки „отвертки“, стаканы на пол поставил. Из кровати не вылезал. А кто тогда свет выключил?» Федор вздрогнул. «Кирилл заходил? Но ведь заперто. Сам, наверно, погас, а может, Майка проснулась и выключила. Да, скорее всего. Если я сейчас тихо оденусь…» Он разглядел девушку: она крепко спала. На по-детски припухшем лице застыло выражение безмятежности. Федор сдвинул край одеяла: глубокое дыхание медленно двигало девичью грудь. От пристального взгляда на линии полусфер, на круги темной плоти Федор почувствовал резь в глазах. И неприятное жжение в животе. А еще ниже – истому. Осторожно выбравшись из постели, он вновь укрыл девушку и увидел свое отражение – темное и неясное. Выбритый пах дрожал непривычно светлым пятном на молодом поджаром теле. «Мы просто спали в обнимку. Я ответственный, взрослый мальчик. Только надо еще раз поговорить обо всем. Если она просто игралась так… а я лезу не в свое дело… И если она… Господи, что у меня с лицом? Опухшее, злое какое-то. Это все водка. Водка – плохо…» Чей-то далекий голос прорезался неожиданно в памяти, и Федор разобрал гитарную партию: ясно, в подробностях, в «правом ухе». Ноты терли наждачкой внутри головы: он прислонился лбом к холодной поверхности зеркала. Теперь он различил бас. «Да что за черт?» Федор встал босиком на собственный свитер. Где-то рядом, здесь, на полу, должны были валяться джинсы, трусы и носки. Он прошептал тихо-тихо:

– Водка – плохо…37

Зажмурился на мгновение и взглянул снова в зеркало: за близкой фигурой царил полумрак. И все пронизывал серебристыми нитями пульс – еле видно, как если бы Федор дорисовал себе это в сознании. Нехотя отвернулся от зеркала, собрал с пола одежду – на ощупь, сощурившись. «Во сколько сейчас светает? Часов в семь, должно быть; я, кажется, выспался, только с похмелья чувствую себя развалюхой. Почему темень такая? Так, ладно. Выхожу и, как ни в чем не бывало, иду в ванную. Звучит вроде несложно…» Он подмигнул отражению. «Похмелье от забытого сна… Тоже мне, лирика». Стараясь не производить шума, Сапрыкин оделся. Различил стакан на полу, второй. Затаился у двери, глядя исподлобья на укрытое одеялом очертание спящей девушки. Сдвинул защелку и вышел из спальни в густую тьму коридора, не осознав странный факт: отражение не подмигнуло в ответ.

Федор прикрыл за собой дверь, и тут же одновременно произошло несколько событий. Справа кто-то крикнул: «Там занято!», слева раздался звонок. После звонка послышалось какое-то скрежетание – так чихает большая собака, – и сразу же в косяк входной двери требовательно постучались. «Почему так темно?» – подумал Федор и зажмурился от яркого света: мимо прошагал старший брат. От распущенных длинных волос брат казался ему королем, выжившим в грандиозной средневековой попойке. Обрюзгшее, лоснящееся лицо его кривилось от раздражения. Федор посторонился, и Кирилл распахнул входную дверь: в прямоугольнике слабого света стоял кто-то высокий. Брат выключил фонарь в телефоне.

– Бля, мужик, наконец-то! Выпустите меня!

Повисло странное молчание. Федор узнал человека: это был вчерашний курьер. В санузле кто-то нервно закашлялся.

– Ты кто? Куда тебя выпустить? – спросил Сыролийский.

– Что случилось? – раздался сонный девичий голос, и Федор обернулся вполоборота и сразу увидел Майю. Девушка ткнулась ему носом в щеку. Он вытаращил глаза: кажется, старший брат не заметил этот Майин этюд.

– Да парень вот хочет чего-то… Он нам вчера суши доставил.

Курьер разглядел Федора. Грубо, с напором сказал:

– Это ж ты меня на девятый отправил! Я там чуть, бля, не помер! Дверь мне откройте! Я такое про вас напишу, никто вам ничего не доставит больше!

– Так, дружище, ты можешь спокойно общаться? У меня башка сейчас лопнет. Чего ты орешь? Что случилось?

От спокойного тона Кирилла курьер съежился, как от стыда, посмотрел вправо и влево. Отступил на шаг в коридор. Кирилл постучал в темноту:

– Андрюха, быстрее рожай! Тут у всех надобность!

Раздалось пыхтение и глухое «Угу».

– Ну чего ты молчишь теперь? Федя, кто это? Ребята, я сдохну сейчас. Давайте уже интенсивнее…

– Это курьер.