Константин Котлин – МонПарнас (страница 12)

– Вино проглоти. Вот так. Молодец. Учти, озабоченный Фрейд: это не поцелуй. Это метафора, это искусство. Я на шаг впереди – сам же сказал. Чувствуешь психологию?

Федор зажмурился. Он действительно что-то чувствовал: мрачную эйфорию и… страх.

– Так ты хочешь? Скажи честно, Федор.

– Я хочу, чтобы ты рассказала… что-нибудь о себе…

– О себе? Ты из этих, которым важно узнать подноготную, как Том гребаный Круз из «Ванильного неба»?..29

– Я не смотрел. Мне просто…

– Люблю этот фильм. Пенелопа исчезла, а он и не понял, бедняга. Ты посмотри. Так что тебе – просто?..

Федор сжал губы, ощущая терпкую влагу. Сказал:

– Мне просто интересно узнать, какая ты. Что тебе нравится, ну, такое. Расскажи хоть немного. Где учишься?

– А зачем? Думаешь, узнаешь получше – и что? Хотел бы со мной встречаться? Так ты опоздал: я уже крепко решила. Все готово, все по науке будет.

– Майя. Майя, послушай…

Федор вдруг понял, что совсем ничего не понимает. Он почувствовал себя слабым, подавленным. «Она права: я хочу снять ответственность, которую сам на себя и повесил. Она учуяла просто: вот дурак, которому не все равно. Мне ведь действительно не все равно. Даже если она играет со мной почему-то; у этой игры существует причина».

– Время ведь еще есть. Можно… можно я тебя обниму?

Отражение трепыхнулось. Соляной столб сдвинулся к изголовью. Замер, врос в покрывало.

– Уже нет.

– Нельзя обнять?

– Можно. Но времени уже нет…

Обнаженные ступни белели у самых рук Федора.

– Ползи ко мне через новое время. Ползи, как веревка. Петлею меня обними. Ну, ползи сквозь подавленность к самому сокровенному…

Нога легонько ударила парня под ребра. Он встал с кровати.

– Не подходи ко мне – ПОЛЗИ! Как психолог ползи, как поэт.

«Издевается. Песню мою припомнила…» Федор упал на живот и пополз – короткими, дергаными судорогами. Покрывало изошлось складками. Федора уже ждали.

– Ну обнимай, раз дополз.

Он подчинился. Майя прильнула к нему.

«Странное чувство. Забытое, никогда не испытанное…» В груди защемило. «Что это – жалость? Кого же мне жалко? Ее? Или нас?»

– Выпей со мной.

Он сделал глоток. Ощутил запах вербены. Откуда-то нагнетала, тянулась к ним жуть, вызывая в Федоре оголенное, необъяснимое чувство. Он ощущал тепло ее тела сквозь тонкую ткань.

– Ты чего так стараешься? Тебе-то не все равно? Если хочешь, так давай уже, начинай. Потом представляешь, сколько песен напишешь? От угрызения совести. Или цинизма – смотря, чего в тебе больше. А как еще? Искусство ведь требует жертв.

– Перестань. Ну что за глупости, в самом деле…

– У тебя на лбу все написано. А ты попросту в благородство играешь. Я тебе два крючка вечных закинула: Эроса30 и Танатоса31. Ты пришел защитить от Танатоса, но Эрос всегда ведь сильнее. Как тебе такое, психолог?

Федор похолодел. Так о себе он прежде не думал. «Нет, она ошибается. И… погоди-ка».

– Это Кирилл тебя надоумил всю эту чушь говорить?

– Это не чушь. И при чем здесь Кирилл?

– Ну, он же позвал тебя со мной познакомиться, да?

Девушка усмехнулась. Взяла из рук Федора «Рислинг».

– Кирилл про тебя много чего рассказывал.

– Зачем?

Она снова выпила: Федор увидел катящуюся по плавному подбородку каплю. Он с трудом поборол в себе желание слизнуть эту прозрачную искорку.

– Я ему надоела. Он сказал: «Хочешь всей этой болтовни, внимания и прочей девчачьей блажи, обратись к Федьке. Он девственник и психолог». Ты девственник, Федька?

Федор тяжело выдохнул. Ему стало отчего-то смешно.

– Там, где я учусь, противозаконно быть девственником.

– Так ты еще и преступник?

– Да с чего ты… а, все равно, думай, как хочешь. Так ты…

Майя неожиданно вдавила ногти в мякоть его ладони.

– «Все равно»? А ты знаешь, что такое «Все равно» по-настоящему? Я знаю. Моя мама знала. Это когда говоришь: «Мне больно» – и никому дела нет. Это когда кричишь от дикого ужаса, а никто и не слышит. Когда задыхаешься, а они дышать не дают. Когда пишешь лучшему другу, а друг специально разрядил телефон, чтобы сообщения от тебя не пришли. Выпей со мной. Помяни. А потом делай, что хочешь.

В уголках глаз Федора что-то щипнуло. Он ткнулся в шею Майи лицом. Ему до одури, вдруг, захотелось расплакаться и рассмеяться. Он забормотал – невнятно и тихо:

– Я обнимать тебя буду, пока не уснешь так со мной; ты никуда не исчезнешь; ты просто уснешь и проснешься, и все будет хорошо; Майя, Маечка, Майя, почему… почему ты такие ужасы мне говоришь?..

Эмоции сменяли друг друга с устрашающей скоростью: теперь сознание заполняло дрожащей тоской. Он подумал: «Все песни, вся моя лирика, музыка эта дурацкая не стоят совсем ничего в сравнении с живым человеком. Все, что я пытался внутри себя вывести – никчемную эту химеру, – просто насмешка из пустоты».

Ему будто ввели инъекцию жалости.

– Не все равно?

– Не все равно. Не уходи никуда, не надо.

Девушка сжала его руку.

– Тогда… Ты бы не мог раздеться?

Федор прерывисто, нервно вздохнул.

– Раздеться?..

Она кивнула. Чуть откинула плед: белая кожа обтягивала ключицу – настойчиво и красиво.

– Нам нужно на равных быть. Это не страшно. Ты такой, какой есть, и я – вот такая. Будем на равных?

Парень нашел губами край стеклянного горлышка, опрокинул в себя добрую порцию. Запах вербены защипал нос.

– Хочешь, чтобы я снял одежду?

Майя кивнула еще раз.

– Пожалуйста. Это совсем не про то. Понимаешь? Я хочу, чтоб мы в раю были – как Ева и как Адам. Ничего лишнего – только идея, незамутненная выбором…

«Идея? В раю?..»

– Я… Погоди… Ладно…

«Ненормальная. Ненормальная…»

Жарко выдохнув, Федор рывком снял через голову свитер. Бросил на пол под зеркало. «Я куда-то попал не туда, я что-то не так понимаю… Идея, незамутненная выбором?..»