Константин Котлин – 13.09. Часть 2 (страница 6)

Капитан вскинул руку:

– Всего хорошего, Иван Афанасьевич!

Я не мог разлепить влажные от дыхания губы. Не мог обернуться. Не понимал куда смотрел и что видел. Вокруг был лишь холод, пронзительный зимний день. Где-то на кладбище крикнула галка.

4

Церковь казалась одним огромным сугробом. Слепящий золотом перечеркнутый крест с поверженным полумесяцем неистово горел над запорошенным снегом куполом звонницы. Над буро-охровой дверью зияли сумраком пролеты трех вытянутых кверху тонких окон. Наши шаги спугнули с ветвей рябины стайку давно не виданных мной снегирей. Красные грудки мелькнули в синеве неба, пропали.

Солнце стояло в зените.

– Чудесный день, – негромко проронил капитан. Кинув взгляд на синие кресты могил, он поднялся по скользким гранитным ступеням к дверям в два с половиной человеческих роста и ухватился за медную ручку. Навалился плечом – заскрипели массивные петли.

– Заглянем-ка…

Растерянно кивнул. Я глядел себе под ноги. Пытался разобрать в месиве снега и земли следы наших предшественников. Вот они: широкие, будто медвежьи, кружили окрест, вдавливались тяжестью, пересекали сами себя, вытаптывая снег до почерневшего камня. И изредка в этом хаосе тонкой цепочкой можно было разобрать отпечатки вытянутых и узких следов с мудреным рельефом. Тонкие и изящные, они вели прямой линией от церкви наверх по тропе вдоль темных решеток, и с печальных своих портретов смотрели на холм мертвецы. Я знал: там, среди корабельных сосен, на самой высокой точке над озером укрылась часовня из красного кирпича. И туда вела цепочка этих похожих на лисьи лапы следов.

Капитан исчез в дверях храма. Быстро, широкими движениями ног я втоптал лисьи следы в снег, запорошил их, смешивая с землей и листьями, превратил узор под собой в серую мешанину. С тоской проследил за узкой тропинкой; я отрезал пуповину у плода, но сам плод – каким бы он не был – укрывался в темных глубинах холма. Меньше всего сейчас было нужно, чтобы полицейский стал рыскать по округе в поиске неведомых бесов.

Вздохнул и поднялся по лестнице вслед за Моравским. Встал у огромных дверей. Ощутил въевшийся в само бытие запах пыли и ладана; изнутри било странным неестественным холодом: так бывает, если плывешь в прогретом августом южном море, и внезапно со всех сторон охватывает ледяной поток подводного течения.

– Никаких чертей, – как будто разочарованно произнес Моравский. – Пусто. Давайте-ка…

Он хрипло закашлялся. Холод здесь пробирал до костей. Пустое, точно вывернутое наизнанку нутро храма равнодушно встретило нас голой штукатуркой и бледно-коричневой, усыпанной то ли пеплом, то ли грязным пухом, каменной плиткой. Ни икон, ни распятий. И только в давящей высоте купольного барабана сияла тусклая позолота огромной небесно-желтой фрески: сцена из ветхозаветной истории, словно кадр, сделанный фантастической машиной времени.

– Давайте присядем, – отдышавшись, закончил фразу капитан, прочищая горло. Серые глаза блеснули от влаги в уголках век. Я оглядел темное пространство церкви, с трудом различил деревянную короткую скамью в одной из чернеющих ниш в стене. Поежился. Эта вымороженная пустота пугала. Гулкое эхо прыгнуло из-под ног Моравского, лениво ударилось в стены, возвращаясь к нам, переваливаясь и кряхтя. Скрипнула скамья под его грузным телом.

– Ну что же вы? – сипло, с натугой спросил он. Я двинулся с места, разрезая собой пыльную холодную темноту. Попал в прямоугольник света и тут же снова как будто пропал. Сел совсем близко от капитана. Ощутил застоявшийся запах табака и нечто, похожее то ли на кошачью мочу, то ли на вино сорта Совиньон Блан. Под приплюснутым носом и на щеках разглядел волоски черной щетины. Темная куртка сливалась со стеной, над воротом качалось бледное полное лицо.

– Как я уже говорил, я не при исполнении, – сказал Моравский. – С сегодняшнего утра меня отстранили от какой-либо профессиональной деятельности в полиции на неопределенный срок. Я здесь по личным причинам, не по служебному долгу. Вы слушаете?

– Д-да… – рассеянно ответил я, ежась от холода.

– Вчера я потерял бойца. Еще двое были ранены. Я провалил операцию, которую сам же и спланировал. Сейчас мне хочется хорошенько напиться, исчезнуть на пару недель к чертовой матери. Посидеть на льду Вуоксы13; любите зимнюю рыбалку? – с хриплым придыханием капитан встрепенулся, скрипнул скамьей и курткой одним протяжным странным звуком. Я чувствовал: лицо мое горело. Кожа плавилась, предательски рдея, становясь пунцовой. Но взгляд капитана тоскливо шарил по стенам, спотыкаясь о пустоту.

– Что произошло? – негромко спросил я. Тело под пальто словно сунули в протопленную баню. Моравский посмотрел на меня, и я замер. Лицо говорящего не являло ни единой эмоции.

– Тот панк, этот ветеран войны или за кого он себя выдает, сбежал на этапе. Ублюдка объявили в федеральный розыск.

Пальцы сжались, вцепились в край скамьи; сквозь ткань перчаток ощутил текстуру грубого стылого дерева.

– Вчера вечером мы получили информацию из проверенного источника о его местонахождении. Без уведомления начальства – на то были причины – я организовал рейд. Итог оказался плачевным…

Лицо капитана оставалось бесстрастным. Голос походил на автоматическое уведомление.

– Но зато, – он вдруг встал с места, загородив собой этот укромный уголок церкви, расстегнул молнию на куртке, – теперь у нас есть вот это.

Рука исчезла на миг в темной трещине на одежде. В пальцах Моравского матово поблескивал красный миниатюрный прямоугольник.

– Что это? – спросил я, оглушенный.

Флешка. Чертова флешка!

Пустая?..

Капитан уселся обратно, протянул мне свой трофей. Стянув перчатку, как во сне я обхватил холодный металлический корпус. Не сводил глаз, не верил.

– Там видеозапись тех событий. Все так, как вы и говорили на допросе; все так, как это видел и я.

Сжал в руке. Мир уменьшился, и близко-близко забелело полное лицо.

– Видеозапись?..

Я не притворялся. Действительно не мог поверить в происходящее.

– Есть еще копии. Я отправлю их куда надо в нужное время. Я готов подтвердить ваши слова. Только и мне, в свою очередь, нужно, чтобы вы от своих слов не отказывались.

Шумно и глубоко я вдохнул воздух, пропитанный пылью и ладаном. Блеснуло тельце флеш-накопителя в отсвете солнечных лучей.

– Постойте! Вы можете объяснить толком, что происходит?

– Странная у вас, однако, реакция, – насмешливо произнес капитан. – Конечно, могу. Эту флешку обронил подследственный во время вчерашней операции. Куда и зачем он пытался ее унести – неизвестно.

– Но почему вы мне ее отдаете?..

– Вы, кажется, несколько недовольны этим фактом?

– Нет, я… Я просто… – залепетал, сбитый с толку. – Разве вы обязаны это делать? Разве это законно?

Полицейский качнул головой.

– Вы, похоже, совсем не понимаете, что происходит; вы и не должны понимать, конечно же. Я делаю это на случай, если остальные копии не дойдут куда следует. Та девушка…

– Девушка?! – с жадностью, с какой-то дикой силой вдруг прохрипел я. Вскочил со скамьи, отступил вглубь церкви. – Вы до сих пор не поняли, что это гребаный кусок пластика?!

Человек на скамье хлопнул себя по бедру широкой ладонью. Голые стены застонали, вздрогнул и куда-то в сторону пополз купол над моей головой.

– Тише, господин Сегежа! Да, это, как вы справедливо заметили, кусок пластика, и поэтому я прошу вас объяснить мне…

Язык вывалился будто из пересохшего колодца – распухший, безобразный, весь в белом налете. От ярости колотилось, билось о ребра сердце.

– Объяснить? Что, мать твою, объяснить?!

Свистящий хрип осквернял это место, драл глотку, царапал колонны. С фрески с тоской и прощением тускло сияла позолота. Я тяжело дышал.

– Эй, эй! Этого нам еще не хватало. Поговорим спокойно, без моей матушки и прочего. Ну же, Глеб, вдохни и выдохни, посмотри на меня, Глеб, посмотри!

Он мелькал в темном углу. Волосы с проседью отливали бледно-зеленым, и под ними колыхалась серая влажная радужка внимательных глаз.

– Я прошу объяснить именно это: как гиноид смог совершить то, что совершил. Ты был там и…

– Да откуда мне знать?! Влезьте ей в голову, господи, сделайте что-нибудь!

– К сожалению, – негромко сказал Моравский, – ни головы, ни какой-либо другой части тела больше не существует.

– Но ведь это улика! – бессвязно просипел я ничего не значащие для меня слова.

– Поэтому необходимо понять, как и почему кукла убила своего хозяина, а после покончила с собой.

– Это все, что ты хочешь знать?

– Это моя работа, – спокойно сказал Моравский. – Ничего сверхъестественного…

Из глубины тела ударила волна хохота: звук родился в желудке или желчном пузыре, или в печени, поднялся по пищеводу и вырвался наружу, стал охаживать пустую церковь по стенам хлестким эхом. Капитан поднялся с места, недоуменно разглядывая мое искривленное сейчас лицо.

– Что смешного? Чего смеешься?

Попытался выудить из потока звуков хоть что-то, похожее на слова. Захлебываясь воздухом, смог выдавить:

– Ничего… сверх… естественного!

И глумливый смех вновь полился под купол. Что-то схватило меня и встряхнуло. Злой голос ухнул прямиком в голову:

– Ну, говори!

Слабо сопротивляясь, я продолжал смеяться. Пальцы сжали красный предмет в кулаке; бессознательно я собирался размахнуться и ударить полицейского в лицо – эта бледная сфера была прекрасной мишенью. Гребаный, мать его, детектив на вольных хлебах, да пошел ты!..