Константин Котлин – 13.09. Часть 2 (страница 14)
Сейчас это была совершенно другая женщина, совсем не та, что откликнулась каких-то десять минут назад на мой зов. Пустая оболочка, лишь издали напоминающая живого человека, заполнялась эмоциями, обрастала мясом с каждым новым взглядом, с каждым пошлым восклицанием в ее адрес. И только одно оставалось неизменным – ее
Марина налила до краев водки в запотевший стакан и, смотря прямо перед собой, выпила в несколько жадных глотков целиком. Ноздри расширились, втягивая дрожащую крепкую вонь табака, мужских грязных тел, сивухи и похоти. Морщины разгладились на миг и вновь собрались вокруг носа. Тип за стойкой одобрительно хмыкнул, подставляя второй стакан – видимо, для меня, – и отвернулся, теряя к нам интерес. Гудело вокруг, мужчины смеялись, отрыгивая излишки алкогольных паров, шумно пили. Кто-то еще пялился на Марину, маслянисто, влажно моргая, но большинство присутствующих уже вернулись к своим нехитрым делам. Громыхала отвратительная пародия на музыку.
– Расскажите про мужа, – попросил я, усаживаясь рядом с ней, придвигаясь ближе, отчетливо различая поры на коже ее лица, трещинки на пухлых губах, белесый пушок щек. – Как давно он пропал?
Взгляд карих глаз – наконец-то лишенных ржавчины – сфокусировался на мне. Я одобряюще кивнул, чуть улыбнулся.
– Так ведь… – с глупой интонацией сказала Марина, крепче сжимая пустой стакан узловатыми длинными пальцами. – Он мой муж…
– Я понимаю. Но вы его ищете. Что случилось?
– Ничего не случилось, – скривилась женщина. Я молча наблюдал, как она
– Я знаю, я знаю, он меня любит, он просто немного чудной, он с войны еще не вернулся, он видит всякое, и делает не так как надо, но любит, и другим любить дает, а проснулась, так его нет, проснулась – вот тут болит сильно, а его нет и нет!..
– Когда вы проснулись?
Женщина замерла, не отпуская руки. Кожа ее ладони была размякшей, будто ее долго держали в воде, теплой, странно приятной от чем-то вдруг вызванной меланхолии.
– Днем. Я долго сплю, помногу, с ночи если легла, то к обеду не жди, да если б обед был, я сплю, так и сплю, холодно и болит, а его нет. Вы его видели?
– Где у вас болит?
– Что? – Женщина тряхнула головой, словно просыпаясь, сбрасывая ладонь, вновь хватая за прозрачные грани стакан.
– Где болит? К врачу вы ходили?
Полные губы разъехались в сторону, обнажая на удивление крепкие зубы цвета слоновьей кости.
– Врач у нас часто бывает, врач хороший, а муж ругает, говорит непутевая, говорит, врач это дорого, лучше б я пустой была как все, а я, вишь, как
– Птица в окно?
– Это он так обо мне придумал, потому что…
Я вжал пальцы в ее влажные губы, понимая внезапно, что именно она хочет сказать. Ладонь обдало теплом. Свободной рукой быстро и рвано опрокинул в пустой стакан водку.
– Выпьем! – нелепо воскликнул я, отнимая ото рта руку, взглядом приглашая налить еще из графина. По лицу Марины гуляла улыбка, зал со всеми его обитателями завалился вбок: я выплеснул в себя вонючую горечь, крепко сомкнул веки. На мгновенье перед глазами мелькнуло что-то совсем страшное, рвущее душу на части.
– Много нельзя, литр в самый раз, врач говорит водой разбавлять если невмоготу, а муж говорит дорого, говорит, чтоб так терпела, что они пьяную бабу не любят, да я и сама знаю, они рожу воротят, а мне что – лежи или колени сбивай, дурное дело нехитрое…
Ее голос тонул в громкой музыке. Дико хотелось на воздух. В голове пульсировала одна назойливая нота. От нахлынувшего
– Его Дмитрий зовут? Дима?
Слова произнес с трудом. По небу растекалась бензиновая желчь, сгребла изнутри горло жгучая смесь полыни и гнили. Пальцы мои стали выстукивать дробь по стойке в такт гулкого ритма.
– Да, да! – оживилась Марина, щурясь от мелькнувшего в стакане блика. – Димочка мой! Малыш, кровиночка, врач говорил, что не надо, что слабый родился, а я ведь что? – я ведь могу, а другие не могут, я захочу и еще нарожаю, да муж не велит, говорит это дорого, и чтоб как его никого больше не называла, именем дорожит; жадина!
Поперхнулся, сдвинулся с места на табурете. Она, понятное дело, сошла с ума, давно не в себе, но осознать это, принять как данность было чертовски трудно, практически невозможно. От ее слов хотелось завыть. От глаз, смотрящих в упор – обнять. Сдавить тонкую шею. Прекратить
– А дорого потому, – продолжала Марина, – что я старая, а ему нужна новая, помоложе. Он каждый день за новой ходил, да их уже в городе нет давно. Я ему дочь родить предлагала, а он злился, ругал почем зря. Одну, говорит, бабу терплю, а двух не вынесу, тебя выкину, говорит, как новую раздобуду. Меня-то он любит, а баб на дух не переносит…
Я с силой потер большими пальцами виски. Собрался было встать с табурета, чтобы исчезнуть отсюда сейчас же, немедленно! – но над ухом раздался вдруг визгливый требовательный голос:
– А ты чо это?! Димон в курсах шо ты Машку поишь?! Але, епта, мажор! Те грю, слышь, ы!
Подошвы коснулись загаженного липкого пола; ничего не разбирая перед собой, видя лишь белое пятно пакета, я пошатнулся, хватая ртом смрад гадюшника. Кто-то легкий и пьяный вцепился в плечо – и задышал мне в лицо горячей кислятиной.
– Это разные имена, – тихо сказал я и стряхнул с себя вниз любознательного забулдыгу. Реальность вернулась, резкая, четкая. Вокруг все так же угрюмо пили мужчины, все так же гремела музыка, никому не было до нас дела, и только поджарый бармен смотрел на меня, осуждающе хмурясь. Я извлек пару банкнот из кармана, впечатал их ладонью в стойку.
– За водку. Ты все сам видел.
– Видел, – ухмыльнулся бармен, сграбастывая деньги узкой ладонью, передвигая их к женщине. – Это тебе. Ты бы шла уже домой. Найдется твой ненаглядный, такое не тонет…
– Знаешь его? Ее мужа или кто он там ей…
– Тебе-то зачем?
– Личное, – скривился, буравя упрямым взглядом острые скулы бармена, тонкий рот, короткий ежик почти квадратной головы. – Как он выглядит, как одевается обычно?
Парень за стойкой фыркнул, скрестил длинные руки на неожиданно широкой груди.
– Типа вендетта у вас? Мне насрать. Пучеглазый такой ублюдок, гоняет в темном пальто – вроде вот твоего, только типа военного кроя. Да он сам скоро за ней придет, чего бегать. Водочку попей; у нас караоке скоро, конкурсы…
Сомкнув зубы до скрипа, я развернулся на месте, краем зрения различая на полу упорно ползущего к нам доходягу. Он что-то бурчал, никем не видимый, кроме меня. Будто в тумане наполнил наполовину стакан водкой. Не ощущая вкуса, выпил залпом и в последний раз посмотрел на Марину: она вновь стала походить на старуху. Жгучая жидкость упала на дно желудка, и вдруг я увидел, какой красивой когда-то была эта женщина. От невыносимой тоски сжало горло.
6
Несколько раз стошнило. В снегу остались теплые ошметки рвоты; бесцветная густая ярость и полынная горечь смешались во мне, и здесь, на темной улице, не смогли более оставаться в трясущемся от озноба теле. С губ стекала отвратительная струйка, пачкая собой ворот пальто. Со стороны я походил на обычного пьянчужку, прикорнувшего у высокого сугроба; только слишком уж эстетски одетого для здешних мест, слишком уж изящно блюющего, такого себе сноба из Нового Города, на кой-то черт притащивший свою холеную задницу на северные окраины старого Петербурга. Какая ирония: кровью и плотью, мыслями, памятью я был и оставался местным, рожденным, выросшим и
Разогнулся, отер рот ладонью. Темная глубокая ночь; или утро уже, укутанное в снежную пелену, тихое и безлюдно-пугающее. Сколько вообще прошло времени? Несколько дней? Пару часов? Прошло времени – после чего?..
Звякнула бутылка о банку в пакете. И больше в стылом воздухе ничего – только мое дыхание. Нужно вернуться домой.
На лестнице, между шестым и седьмым этажами, стошнило еще раз: сильно, с резью в желудке; из горла вырвался стон. Рвало пустотой. Сворачивало наизнанку, встряхивало и с насмешкой заставляло глотать воздух над серой ступенью. Голову трясло на вздувшейся шее, и я понял вдруг, как одолеть тошнотворную боль.
Пламя застыло в воздухе желто-оранжевой перевернутой каплей. Из двух зол выбрал то, что краснее и слаще: вот оно, вбирает в себя огонек, растворяет его в темно-багровом стакане. Завтра – или когда я смогу очнуться – будет расплата; но не покаяние.