Константин Котлин – 13.09. Часть 2 (страница 13)

Включил режим повтора. Я знал, что обрекаю себя на уныние и пространную скорбь, но именно это и было моей сутью здесь и сейчас; я хотел вытащить из себя эти чувства, материализовав их, превратив да хотя бы в давно позабытую песню. Плачущий шепот крался, гладил, ласкал изощренной нежностью палача. Сделал громче и вышел из ванны. Качая в такт головой, окунулся в залитую золотистым свечением кухню, открыл холодильник: внутри пусто. Тогда распахнул настенный шкаф, обнаружил открытую пачку «перьев» и недопитую бутылку вина. Поморщился, извлекая с полки и то, и другое. Набрал в кастрюлю холодной воды, водрузил на плиту, разжигая голубой цветок газа. Плеснул в стакан красную жидкость и опрокинул в себя, опять сморщился. Налил еще. Хор голосов вспарывал коридор и, подхваченный холодным потоком воздуха из спальни, разносился по всей квартире.

– Агнус Деи… – пропел я фальшиво и хрипло, облизывая губы. – Агнус, мать твою, Деи…

Схватил коробку и всыпал в чуть теплую воду пасту. Желтые полые трубочки медленно погрузились на дно, выпуская из себя пузырьки; до меня дошло вдруг, что это последняя пища в доме, что надо бы выйти на улицу, добраться до рынка; выкинуть из головы чертовщину; признаться себе…

…София ушла.

Сощурился, с ненавистью взял наполовину пустой – или полный – стакан, занес над раковиной, чуть наклонил: к краю устремилась красная влага. В последний момент одернул руку; сделал глоток, не в силах сопротивляться.

Знаю: ты там. Чувствуешь меня сквозь лист стылого металла. Чертова тварь, и не думай, и не надейся, я не войду к тебе, я не войду в тебя, ничего у тебя не получится. Спи, мерзни себе в бетонной коробке одна, шлюха, и пусть это ее лицо и тело, мне ни капельки не жаль тебя. Жди, пока я не решу, что с тобой делать, а до того момента наслаждайся своим одиночеством…

К вечеру поднялся западный ветер. Колючими режущими порывами он лез за ворот, царапал лицо. Сумерки захлебывались в темноте. Над головой мерцал Марс, угрюмо разметав вокруг себя другие планеты и звезды; на небе ни облака. Я погрузил ботинок в снег и создал здесь, должно быть, первый за долгое время человеческий звук. Зрение привыкло к черной реальности, превращая ее в дрожащую темно-серую муть. Стены домов, столбы фонарей, деревья, кусты, остановки – все стремительно приближалось, вдруг замедляя движение, и вновь ускоряясь во все стороны. Свернул вправо. Вдалеке мягко сиял желтый электрический свет: рынок на пересечении двух главных улиц округи был пока что открыт; но зима вносила свои коррективы: совсем скоро эта часть города превратится в безлюдную снежную пустошь.

Огоньки танцевали, меняли положение, прыгали над крышами лавок, моргали, щурились, гасли и снова вспыхивали. Дрожала мерзлая дымка. Кто-то отчаянно и громко закашлял, скрытый за брезентовым шматом, заменявший крышу и стены убогому подобию шатра. Из черного зева входа показалось человеческое лицо: землянистого цвета, иссохшее, словно давно уснувшее. Настороженно озираясь, оно нахмурилось всеми морщинами, которыми обладало, потянулось вперед, вытягивая за собой остальное: укутанную в серую тряпку шею, впалые плечи под залатанной ветхой паркой, худые руки и ноги, торчащие кольями из сгорбленного тела. Из-под черной круглой шапки торчали светлые кудри, смешиваясь с грязным и редким уже мехом воротника. Свет огоньков над нами будто хихикнул, с задором бросаясь на это скорбное лицо, без стыда и прикрас являя мне удивительный факт: лицо было женским. Острая горбинка носа, сжатые полные губы, густые ресницы кричали о минувшей красоте, глубокие морщины, размытые черты скул, подбородка, глаза ржавого цвета признавались этому миру в увядании, в скором и добровольном конце. Женщина была с меня ростом; выйдя из шатра, она выпрямилась, и мы встретились взглядами. В глубине оранжево-карей ржавчины чернел потухший уголь зрачков.

– Если увижу! – зычно прокричал голос из утробы шатра. – То передам, будь спокойна!

Голова под черной шапкой смиренно кивнула. Женщина смотрела на меня. Не изучала, не пыталась понять кто перед ней, просто смотрела насквозь.

– А вы… – произнесла она голосом призрака – тихим, бестелесным, пугающим необъяснимой тревогой. – Его видели?..

Она обращалась ко мне и ко всему Петербургу. Так тень задает вопрос погасшему солнцу.

– Кого?

Серая ткань шарфа слабо пахла жасмином. Нос, тонкий, с горбинкой, напряженно дышал, и не дышал даже, а выискивал в вечернем воздухе только ему одному известные запахи. Ржавчина в радужке рассыпалась тонкой стружкой, запестрела, целясь в зрачки.

– Моего мужа…

Отпрянул от нее как от чумной. Провалился в полумрак шатра, сбитый с толку словами женщины и густым запахом заветренного мяса. Свет с улицы пропал, пропал аромат жасмина, исчезло просящее лицо. Почувствовал насмешливый взгляд.

– Привет-привет. Надо чего? Поздновато, все разобрали хорошее. Печень вот свиная, немного куриных крыльев. Ну и макарошки с гречей, само собой. Фруктов нет, и не будет.

Разобрал в тени прилавка продавца в грязном фартуке поверх черного ватника. Седая щетина липкой лентой влепилась в подбородок и щеки, разукрашивая собой желтую прокуренную кожу. Неясного цвета волосы обрамляли по краям черепа широкую плешь.

– Это… кто?

Продавец был мне знаком; точнее, знакомым был его образ, ни имени, ни его самого лично я то ли не знал, то ли не помнил. А вот он, видимо, знал и помнил меня превосходно.

– Ты про тетку? Маринка же, не признал? Ну да, ты женатый, тебе ее знать-признавать и не надо.

Он еще раз хмыкнул, сально осклабившись.

– Как супруга-то?

Вонь забила ноздри. Тусклое освещение точно вращалось вокруг каждого из нас, норовило сбить с толку, заменить собой равновесие.

– А кого она ищет? – спросил я, игнорируя вопрос продавца. Он пожал покатыми плечами, лениво переставляя перед собой с места на место алюминиевые банки с синим рисунком.

– Мужа, который не муж. Брать чего будешь? Закрываемся скоро. Сгущенку бери. Консерва военная, ничего ей не сделалось за пять лет. Углеводы, для мозга полезно, сам с чаем полбанки сожрал и решил все кроссворды. Ну что?

Я подошел ближе к прилавку. Лицо над фартуком расплылось в розово-желтой улыбке. Невообразимо пахло гнилью и плесенью.

– Ну давай парочку. И крупу, рис или гречу. И хлеб.

– Сейчас исполним, – кивнул продавец, исчезая в тени. Под стеклом холодильника прямо передо мной унылой кучей отбросов бледнели мясные ошметки.

– А что-то еще есть кроме этого?

– Тушеночка, только дорого и две в одни руки, – продавец проявился на тусклом свету, сжимая в руках разноцветные пачки. – Возьмешь?

Он назвал сумму.

– Действительно дорого.

– Хочешь мясца подешевле – это к Маринке, – ухмыльнулся плешивый, ставя пачки на прилавок перед собой.

– Возьму две. А что за муж у нее?

– Ты как маленький, ну ей-богу. Муж с нее купоны стрижет. Так и живут ребята, Димон и Маринка, обычное дело. Пакет?

Мелькнул белый полиэтилен. Я кивнул, наблюдая, как в его утробу устремились четыре консервы, краюха ржаного хлеба и три пачки с разными крупами.

– Курева?

– Нет.

– Выпить чего?

Сощурился. Образ человека передо мной затрясся, сузился в щелочках глаз.

– Вино если есть, возьму.

– Виинооо, – протянул он. – Где ж его сыщешь? Ликерчик вот сладенький есть. Со вкусом яблочной мармеладки. М?

Обреченно кивнул. Плешивый радостно почесал щетину желтой пятерней, вышел в подсобку, крикнул:

– Портвейн обнаружился! Тауни три топора… не разобрать, зараза. Надо? И мармеладку!

– Давай.

Он вернулся, прижимая к груди две темно-зеленых бутылки. Засунул их в шуршащий пакет, объявил цену покупок. Отсчитав нужное количество, я передал продавцу деньги.

– Спасибо. Так и что – куда Димон подевался?

Продавец уставился на меня бесцветными глазами. Спрятал деньги в карман фартука.

– Своей мало? На кой ляд тебе этот Димон?

– Да я просто так спросил, – бесстрастно произнес я, ухватываясь половчее за белые ручки пакета.

– А ты это, – вкрадчиво сказал плешивый, отступая в тень к стене. – Твоя-то…

Слова застыли в вонючем теплом воздухе. Громко провалилась слюна прямиком в глотку хозяина шатра. Я молча направился к выходу.

– Так и я просто так спросил, без обид, земеля! Заходи, найдем чего-нибудь вкусного, халву обещали на той неделе булгарскую…

Вышел под яркий свет огоньков, хватанул морозного воздуха полной грудью. Кончики пальцев дрожали; свисающий к заснеженной земле белый пакет трясся как от ветра, вертелся юлой, заставляя глухо звенеть бутылки. Нанизанные на провод огни вели к окраине рынка. В тишине совсем рядом послышался слабый просящий голос. Плюнул под ноги и пошел в его сторону. Небо над рынком затягивало матово-черным. Между палатками показалась укутанная в парку худая фигура: она куда-то брела, спрашивая в пустоту один и тот же тихий вопрос:

– Вы не видели… моего… мужа?..

Нагнал ее и как можно мягче позвал по имени:

– Марина…

Уголь зрачков женщины вспыхнул каленой ржавчиной.

Она привела меня в убогий гадюшник под названием «Барышня» неподалеку от рынка. Я знавал его еще со времен Карантина: здесь наливали самое дешевое пойло в округе; и сейчас замызганный тесный полуподвал был забит битком местными; прямоугольник зала разрывался от гудящей какофонии довоенных хитов. На Марину сразу уставился целый взвод пьяных глаз. Сердце мое болезненно дернулось, попыталось было остановиться, но разум приказал прекратить панику, бесстрастно напомнив, кто моя спутница. Она уверенно шла к барной стойке сквозь пеструю публику, кивая некоторым на ходу, улыбаясь на сальные шутки и тихонько смеясь от похлопываний по спине или заду. Усевшись на табурет, хриплым, на удивление уверенным голосом заказала графинчик водочки, подмигнув поджарому вертлявому бармену. Расстегнула молнию на парке, выпуская в жаркий смрад тонкий аромат жасмина и рыхлую плоть серого шарфа, стянула с головы шапку: на плечи обрушились светлые кудри. Землянистого цвета кожа лица порозовела, собралась морщинками вокруг горбатого носа, превращая его в центр всего ее образа.