Константин Котлин – 13.09. Часть 2 (страница 12)

– Постойте! – воскликнул я. – Передайте ему, что с ним хочет поговорить Глеб Сегежа. Речь идет о его дочери Анне…

– Прошу меня извинить… – совсем уж холодно сказала трубка. – Я вынуждена немедленно прервать этот разговор. Я буду обязана сообщить о вас нашей службе внутренней безопасности. Хорошего дня, всего доброго.

Голос исчез. Слова оператора номер ноль-семь-ноль-два-восемнадцать вкручивались шурупами в стенки черепа, крепко впиваясь в мозг. Уставившись в стену, осторожно повесил трубку на рычажки, морщась от внезапно появившейся легкой, но назойливой боли в висках. Обхватил колени руками, сгрудился на табуретке. С тоской усмехнулся: на что я рассчитывал? Легче было бы дозвониться Дьяволу. Пальцы вдруг затряслись мелко. Почувствовал, как на лицо натягивают маску – тугую, душную, безобразную. Ощутил на искаженном лице улыбку, набрал номер, с жадностью вслушиваясь в гудки.

– Spreken14! – нетерпеливый лай треснул на той стороне. Я провел языком по зубам: привкус блевотины. Сморщился, выдохнул:

– Привет, Тибо, старичок. А это я. Где же твои лакеи, неужто такой важный хлыщ сам отвечает на каждый звонок?

В носу противно защипало – то ли от смеха, то ли от желания заорать.

– Wat?!15 Сегежа? Verdomde klootzak!16 Что тебе нужно?!

Тихонечко захихикал прямо в трубку от предвкушения.

– Хочу сообщить тебе, что твоя милая шалость раскрыта. Здорово же ты нас провел, весельчак.

Тибо ван Люст, кажется, лишился дара речи, издал булькающий звук.

– Я подумывал обратиться в полицию, но к чему лишний шум? Не лучше ли рассказать наш анекдот желтым газеткам, думаю, выйдет презабавная…

– Агрх! – выплюнула трубка. – Ты пьян?! Вы собрали нужную сумму? Или твоя жена решила, что пора отдавать долг по нашему с ней уговору?

Я засмеялся, раздирая глотку хрипом отчаяния. Уперся раскрытой ладонью о стену, наваливаясь телом на несчастную табуретку, с трудом различая под ногами трясущийся пол.

– Ну ладно тебе, пошутил и будет, – захрипел я сквозь резь в горле. – Все уже знают, что ты не вносил за меня залог, что ты просто старая похотливая тварь, и скоро слетишь к чертовой матери с кресла консула, mon cheri17!

– Ты под кайфом?! – прошипел бельгиец остервенело.

– Ты будешь под кайфом, когда они там узнают, чью дочь потрахивал младшенький Филин, – гаденько сказал я, улыбаясь, не понимая, что говорю, не следя за словами и мыслями. – Готовься, старик, сыночку привет!

На той стороне закричали, залаяли бешеным псом, но я уже не слушал. Повесив трубку, опустошенно замер у стены, чувствуя, как по лицу стекает холодный пот. Вытянул перед собой руки – те тряслись, превращенные в пару онемевших чужеродных отростков. Прошептал чуть слышно позабытое тут же проклятие; не голос, а свист вырвался изо рта. Легкие точно бы прокололи, они были не способны более удерживать воздух, формировать голос, питать кислородом мозг. Коридор затягивало в грязно-серую пульсацию; я был в самом центре тошнотворного движения. С трудом отлепившись от почерневшей стены, сделал шаг в сторону. Угол, порог пустой темной спальни. Несколько рваных шагов. Рухнул на кровать. Уткнулся лицом в ее подушку. И не почувствовал ни единого запаха.

– …ну вы, ребята, подумайте. Это хорошие деньги. Какая вам разница – любить себя в одиночестве под одеялком или на потеху публике на той стороне объектива? Господи, девочка, ты себя видела? Ты будешь звездой! И заметь, партнер – твой собственный муж. Два часа удовольствия, а доход как у шейха! Договор, социальные выплаты – мы не шарага, у нас все-все-все официально, мы уважаем вас и себя. Пик зрителей приходится на ночь, это понятно, иногда возможны переработки, но вы же молоды и здоровы и, надеюсь, азартны. Обычный набор: прелюдии, ласки, девочка ему, мальчик ей, классика так и сяк, а если вы люди с фантазией и особенным шармом, то сейчас особенно востребована старая добрая содомия крупным планом. Ну что вы так на меня смотрите, это не моя прихоть, это спрос рынка, спрос похоти масс, если угодно. Наши конкуренты набирают второсортный хлам из числа десятых и даже девятых моделей, гримируют как могут и выдают это за оргии. У них, якобы, пять женщин в кадре, и у каждой по два кавалера. Ну смешно ведь! Нет, у нас – у нас! – все честно. Только настоящие девушки. Реальная плоть! Реальная страсть! И это даже лучше всего, если вы семейная пара. Зритель чует как зверь вашу связь, он там у монитора с ума сходит от зависти и желания. А что это значит для нас? Правильно – постоянные просмотры и доход, доход, ребята, за обычные ваши шалости, за молодость и красоту! Боже, девочка, ты будешь звездой, ты б себя видела!..

Очнулся, закашливаясь сухой пылью. Повернул голову – шея болезненно напряглась. Черные шторы на окне не давали понять, какая часть суток застала мое пробуждение. В уголках губ застыла тоненькая струйка слюны. Отер рот тыльной стороной ладони, моргнул несколько раз.

…Что мне привиделось только что?

Перевернулся с живота на спину и приподнялся на локтях. Из кухни через аппендикс коридора лились ранние сумерки. Солнечный свет потускнел, бледной тенью заливая квартиру. По стенам ползли золотистые блики надвигающегося заката.

…Господи, вспомнил! Около двух лет назад мы с Софией попали в «агентство талантов», где-то на Петроградке. Как же нас угораздило прийти туда? Кто-то сказал нам, что в агентстве проходят съемки социальной рекламы: счастливые муж и жена на камеру должны призывать сограждан вернуться к традиционным ценностям. В каком-то смысле так оно все и было. Помню, как идя за одутловатым сальным мужиком по узкому коридору, мы слышали тут и там характерные стоны и возгласы. Огромная десятикомнатная квартира была заполнена совокупляющимися людьми. И в сопровождении этой порнокакафонии мы вели светскую беседу. Как тот толстяк смотрел на Софию! Его глаза превратились в половые члены: он тыкал ими в нее не целясь, пытаясь проникнуть в саму ее сущность, пытаясь кончить ей в душу, с улыбкой насилуя, смеясь, пожирая взглядом. Мы выслушали его как зачарованные, погруженные в эти стоны, всхлипы, крики, шлепки и животный хрип. Что-то ответили – это не был отказ. Мы обещали подумать.

Выпрямился. Смял одеяло, крепко сжимая холодную ткань. Почему мне приснилось это сейчас? И что было потом?

…Да, да, мы посмеялись тогда на улице, обнявшись, побежали в ближайшее кафе, уплетали там что-то приторно-сладкое, корчили рожи, изображая похоть, стонали и фыркали глупыми голосами; нас попросили заткнуться. И мы вернулись домой, и набросились друг на друга, и София была в тот вечер какой-то особенно дикой, распущенной, грязной. На утро мы долго молчали, и ночью все повторилось, и мы наслаждались друг другом, не желая делиться ни с кем, в одиночестве убогой квартирки.

…Зритель чует как зверь вашу связь, он там у монитора с ума сходит от зависти и желания…

Встал с кровати, распахнул шторы. В лицо ударило солнце. Огромная оранжевая звезда ждала меня, с невыразимой жадностью и жестокостью набросилась на опухшее лицо. Я застыл, упершись лбом о стекло. Распахнул веки, не сопротивляясь, впитывая в оглушенный череп космическую боль. Хотелось выжечь из памяти эти воспоминания. Две секунды, четыре; глазные яблоки запросили пощады. Сомкнул веки, не видя изменений в охрово-красном месиве вспышек, на ощупь распахнул окно, пуская в спальню морозный воздух. Сияние медленно сходило на нет, уступая место белесым тонким нитям посреди чернильного моря. Повисла глухая тишина, точно закат выел собой все звуки. Я скорчился, отворачиваясь от заходящей звезды, почувствовал вдруг застоявшийся тяжелый запах гнили от штор. Выдохнул, вдохнул снова: обычная пыль, скопившаяся на черной ткани. Открыл глаза и пошел прочь от окна, прочь из спальни. Желтые блики лениво стекали по стенам. Тень мелькнула на миг по полу, утроилась, провернувшись вокруг собственной оси, и исчезла на пороге ванной комнаты.

Надписи не было. Только неясные линии стершихся букв, или и не букв вовсе; может быть, это я сам неловко провел пальцами по стеклу, оставляя разводы на зеркале? Приложил ладонь: поверхность запотела от тепла плоти. Захотел посмотреть на себя, и не смог. Отвел взгляд. Что-то колыхнулось передо мной, повторяя движение. Закрутил кран, вытер руки и бездумно ткнул кнопку, спрятанную в нише стены: негромко вступил искаженный сатурацией хор, пронзенный лаконичными нотами баса. Скрипки; и чей-то будто бы шепот. Невидимый легион голосов диктует прямиком в душу твое личное проклятие. Запела женщина: по-французски. Различил кашу из знакомых слов-образов:

«Agnus Dei Qui tollis Peccata mundi Miserére nobis Miserére nobis Je m’éloigne de tout Je suis loin de vous…»18

«Agnus Dei»19… Обволакивающая мрачной тревогой песня. «От изувечения до похищения, Агнец Божий, я теряю голову от того, что вижу тебя во плоти»… Героиня песни утверждала, что она безбожница и что она лезет из кожи вон, удаляясь от всего, изувеченная, отлученная от церкви. Вспомнил вдруг, как мы с Софией впервые услышали эту песню, как неумело перевели эти строки. Музыка, голос, стихи заперли каждого в личный шкаф со скелетами; мы застыли на месте, глядя друг другу в глаза, боясь шелохнуться…

Как давно я не слышал этого.