Константин Котлин – 13.09. Часть 2 (страница 10)

Я зажмурился. Распахнул веки.

– У них там, – тихо заговорил я, выпрямляясь, не сводя глаз с окон кирпичной башни, – пиво просто отвал башки…

– Все шутишь, сученок?! – рявкнул в лицо полицейский и тряхнул меня с силой, озлобленно; дома ушли в тень, рассеялись, реальность явила мне бледное лицо с сигаретой во рту.

– Тебе известно, чьей копией является эта кукла? Давид что-нибудь говорил? Ну же, Сегежа, давай, что, совсем никаких идей?

– Ничего он не говорил…

Я мог отвечать что угодно. Видео на чертовой флешке начиналось с танца гиноида, все остальное – наш разговор, мое появление там – если и существовало, то только на треснувшем жестком диске, что прямо сейчас был упрятан под самым моим бешеным сердцем в кармане пальто.

– Прямо уж и ничего? – Из его рта вырвалось сизое вонючее облачко. Окурок полетел в сугроб. – Стоял там столбом и пивко попивал? Давай, не томи.

Моравский облизнул огромным, похожим на желтого слизня, языком шелушащиеся от мороза губы, и снова меня тряхнул – на этот раз сильнее прежнего.

– Ну!

– Он спросил, для чего я пришел к ним в трущобы. Вот и все.

Он заморгал.

– Вот и все?

– Да.

– Что бы ты ни скрывал, ты зря это делаешь, – устало сказал капитан. – Рано или поздно все-все всплывет, все станет явным – вот как твой случай.

– Какой еще случай?..

– Господи… Да я про консула говорю, про шантаж! Ты сможешь все это повторить? Другим людям и под присягой?

В сердце моем нажали на неведомый анатомии клапан – кровь побежала по телу быстрее и легче. Тело вжалось в автомобиль, ладони ощутили плавный изгиб капота.

– Нет уж…

– Опять твой чертов покой? – остервенело просипел капитан. – А знаешь что, Глеб Сегежа? Да пошел ты!

Вновь схватив за ворот, оторвав от машины, он с легкостью отбросил меня в сторону. Покрытый ледяной корочкой хрустящий снег принял тело, смягчая удар о морозную землю. Мир нехотя завертелся. В медленном калейдоскопе синего и белого мелькнуло черное, раздался звук захлопываемой двери, загудел двигатель.

– Эй! – крикнул я в сторону полицейского «Форда». – Спасибо за флешку!

Моравский ощерился, вскинул кулак с оттопыренным средним пальцем, дал по газам. С истошным визгом покрышек машина рванула с места, закладывая крутой вираж, развернулась вокруг собственной оси и, выпуская из-под себя поток ледяной крошки, устремилась на юг по встречной полосе. В морозной дымке пылал красный шлейф габаритов.

5

Поднялся с земли. Убедился, что вокруг никого. Посмотрел на собственный дом: двадцатый этаж, восемнадцатый. Блестящие окна – в них замерло солнце. Прикрыв веки, вдохнул поглубже. Плюнул под ноги и отвернулся.

Куст сирени. Под ним – черный лед. Я пробрался к надгробию. Снег здесь обильно увлажнили кровью, теперь же кровь превратилась в багровую корочку, что покрыла невысокий белесый холмик, и от холмика вела цепочка глубоких следов. То и дело у рифленых углублений в снегу виднелись темные кляксы. Следы обрывались у зеленого контейнера для строительного мусора – металлический куб стоял на широкой тропе; тропа шла вверх и сужалась, сжимаемая крестами, решетками и заснеженными столиками со скамьями. Вернувшись на каменные ступени тем же путем, я прошел вверх, вновь оказался на площадке перед церковным крыльцом. Впереди качался и шумел темный холм. Поднялся до контейнера, сквозь щели убедился, что он пуст; только днище было покрыто слоем снега и влажными обломками веток. Вдруг прямо под собой увидел несколько багровых капель – точно драгоценные камни, рубины или опалы, выроненные кем-то случайно. Наклонился и сгреб в ладонь морозную массу. В бело-серебряном месиве тускло блестели на солнце кристаллики алого. Поднес к лицу, понюхал: кровь. Сладкий металлический аромат смешался с выстуженным запахом озона и грязи. Слепил снежок, пряча в сердцевину алые камушки, бросил его через край контейнера. Не спеша двинулся вдоль оград. Заприметил другую цепочку: лисьи следы, принадлежавшие, очевидно, Маттео Малиньи, туристу из солнечной Калабрии. Должно быть, он тоже увидел кровь у сирени или кляксы на тропе, и, сгорая от любопытства, проследил их путь. Так же, как и я сейчас. Только чувства были совершенно иные: меня вела циничная, злая, как любовь подростка, тоска.

Тропа забирала все выше, и в какой-то момент разделилась: левый рукав, перевалив через край отрога, уводил вниз, к озеру, правый карабкался по краю холма, вел к высоченным соснам, к старинной часовне – ее силуэт на миг показался из густо поросшей кустарником черноты. Прислушался: ветер гулял в голых кронах деревьев, изредка трещала невидимая сорока. Молчали галки с воронами. Я сделал шаг: снег с жадностью заскрипел под ботинком. Мелькнула бурая кирпичная кладка. Ажурный крест замер над небольшим куполом; купол этот казался вздутой выдубленной шкурой древнего ящера. Две стройных березы раскинули ветви-объятия над часовней, устремляясь в синее небо прямиком из чьей-то могилы. Я оказался на самой вершине холма. На теле строения, между двумя розовыми колоннами, зияла тьма распахнутой металлической двери. Арка, украшенная витиеватой надписью, держала на себе бетонное перекрестье, и над ним будто бы притаился святой лик.

Обернулся. С прищуром вгляделся сквозь море деревьев. Отсюда виден наш дом. Видны наши окна. Если спуститься обратно с холма по тропе, минуя белую церковь, перейти шоссе и оказаться у двери парадной – какое это будет расстояние? Не больше четырехсот метров, наверное. Как же близко от мертвых мы жили все это время…

Прыснула стайка лазоревок. На снегу с новой силой запульсировали рубиновые ледышки: кляксы вели прямиком в темноту. Перекатывая на языке теплый комочек горьковатой слюны, я приблизился к распахнутой настежь часовне: снег здесь чернел. Белое рыхлое пространство было усеяно мириадами темных капель. Стараясь не слушать бешено колотящееся в висках сердце, полез в карман, извлекая проклятый фонарь; вот и опять подарок Жана-Батиста выручает меня в самый мрачный момент. Вдавил резину в металл. Расфокусировав взгляд так, чтобы реальность потеряла контрастность и четкость, направил столб света вглубь темноты: в бетонном полу зияла дыра. Недавно здесь что-то или кого-то тащили волоком: одним широким штрихом от входа к дыре тянулась черная полоса. Луч дернулся, макнулся в стылую глубину, обнаружил тело в военном бушлате: оно замерло грудой коричневых складок на обнаженной сырой земле, раскинув руки и ноги. Оно лежало – вернее, валялось – на груди, лицом вниз. Земля перемешалась с кровью; поверхность чернела, густо пахла металлом и сгнившей листвой, корнями деревьев, влажным холодом. На затылке искрился иней от яркого света.

Затошнило. Почувствовал, как нижнюю челюсть ведет куда-то вбок, как зубы стали вдруг пританцовывать. Судорожно вздохнув, еще раз кинул в черную глубину луч света.

«…родственница Пушкина и какой-то профессор…»

…Конечно, соврал. Стал бы он копаться в студеной земле средь бела дня. Бросил его здесь; но где же одежда, простыни? Сам по себе мертвец ничем не грозит, не указывает ни на что, но одно только слово Елагина, и нам конец; и что же мне сейчас делать? Ведь ни за что не достать это грузную тушу из ямы; может быть, сжечь ее, устроив погребальный костер, такой, чтобы любой мог увидеть жирный дым над холмом; господи, что же мне сейчас надлежит…

Сорока протрещала вверху. Сделал шаг назад, наружу, встретился взглядом: такие добрые очи; они все простят…

Холодный циничный разум не выдержал. Он и не являлся таковым, он просто пытался работать иначе, защищаясь, бравируя жесткостью мысли, разогревая вялое тело устремленностью к действию. И действие состоялось: я вжал резиновую кнопку большим пальцем и медленно пошел прочь. Оставил за спиной кирпичное строение, миновал могилу с березами, ступил на тропу к озеру. Горизонт заходил ходуном, холм съехал вниз. Шагов не было, я катился по ледяному настилу. Впереди мелькнули морщины сосновых корней. Снег щетинился хвоей, пепельной чешуей от коры. Выставил ноги так, чтобы упереться подошвой в поверхность, затормозить. В самом низу тропы, в тени черных вязов и огромной малахитовой ели, на гранитном пьедестале возникла фигура крылатого ангела: молодая изящная женщина склонила голову, смиренно сложила ладони в беззвучной молитве. Голова была покрыта густым слоем снега, и с крыльев то и дело опадали белые хлопья; казалось, что это перья летят. Солнце слепило из-за спины ангела, рассеянными лучами озаряя холм сквозь еловые лапы.

Выпуская облако изо рта, выставив руки для равновесия, я приблизился к постаменту. Справа, в ветвях черноплодной рябины, белел поворот. На гранитной плите надпись: «Дочерям и жене. Мы встретимся скоро в…». Дальше залеплено снегом. Тревожить золотистые буквы не было смысла – я знал, где они встретятся.

Снег упал с крыльев на мои плечи. Стряхнул хлопья, дернулся, не глядя под ноги, продрался сквозь колючую преграду, покатился с холма. Внизу тонкой черной полоской врезалось в кладбище замерзшее озеро.

Щеки горели. Пальцы под синей тканью перчаток кололо немеющей болью. Нужно вернуться домой, согреться, и, обнявшись под пледом, окунуться в иные миры, уснуть…

Поскользнулся. Закружились деревья, мелькнуло синее небо. Припал на колено, погружая ладони в сугроб. Тут же со всех сторон принялись сверлить взглядом обитатели фотографий.