Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 21)

Сенная лихорадка сменилась метаниями по степи, с виду бесцельными и бессмысленными. Каждый день батальон срывался с места и после перехода по бездорожью не менее 30 км становился лагерем, который устраивался строго по уставу. Палатки ставились в линию без отклонений, передняя линейка для построений шириной 2 м, окопанная канавками, с подчищенным дерном по площадке, такая же задняя линейка для хоз. нужд, перед передней — командирская линейка шириной 4 м. Последняя предназначалась для встречи командира и отдания ему рапорта. Никто другой ступить на эту линейку не имел права. В стороне откапывались щели ломаной линией глубиной в рост — для укрытия в случае бомбежки. Утром лагерь снимался по тревоге, и все повторялось: переход — лагерь, переход — лагерь. Хотели ввести противника в заблуждение? Но такая имитация концентрации войск или чего-то другого могла быть замечена только авиаразведкой. Но японцы уже позволить себе этого не могли, сидели смирно в ожидании событий. А мы по ночам только слышали грохот составов по железной дороге от Биробиджана на Ленинское к границе. Между переходами однажды наш батальон был задействован на показных учениях. Мы наступали на условного противника вслед за огневым валом, устроенным артиллеристами. Предварительно позицию «противника» обработала бомбами шестерка штурмовиков Ил-2. Со стороны смотреть — красиво! Не хотел бы я попасть под такой налет!

Внезапно метания прекратились. Полк в полном составе снова оказался на зимних квартирах, но в казармы допущен не был. Дислокация была определена в отдалении, на полковом стрельбище. На ровном месте сразу же развернулось бурное строительство земляного лагеря из землянок с непременными линейками по уставу. Землянка вместимостью на взвод представляла собой прямоугольный в плане котлован с надстроенными стенками из дерна и с дерновой кровлей. В преодолении «архитектурных» затруднений сказалось наличие среди нас некоторого количества солдат пожилого возраста с житейским опытом. Удивительно и теперь, каким производительным орудием может быть в умелых руках непритязательная малая саперная лопата со штыком 20x15 см и черенком 30 см. Естественно, спали мы вповалку на земляных нарах-останцах, и я почему-то не помню, была ли у нас подстилка кроме плащпалаткп. Обычно в походах, устраиваясь на ночлег, на подстилку мы рвали сухую траву, а большей частью ветки дубняка (дуб там не сбрасывает листву до появления новой). Слой веток с сухой листвой отлично предохраняет от земной стужи даже в зимнее время. Но тут у нас не было под рукой ни того, ни другого. Впрочем, о комфорте тогда никто и не помышлял. Благо лето было сухое, без затяжных дождей, и мы не страдали от сырости.

Время нашего пребывания в земляном лагере — не менее 10 дней — было на удивление спокойным. Нас не дергали ни на какие учения, походы, кроссы и т.п. Кажется, нам давали отдых. Устроили показательную стрельбу из батальонных 45 мм пушек. Стреляли плохо. Прямой наводкой на 500 м первое орудие разбило метровую тумбу из дерна с первого выстрела, второе орудие все три выстрела бросило мимо. Показали работу ранцевого огнемета. Такое оружие немцы активно и небезуспешно применяли в Сталинграде, а наши в Берлине. Избави Боже попасть в такую струю огня. В один из дней нас внезапно построили и привели в расположение казарм на плац. Строевой смотр! Смотр проводил какой-то строгий генерал, а генералы все строгие. Он демонстрировал неусыпную заботу о солдате и показательно орал на зам. командира полка по тылу за какую-то провинность. Повод был еще и в тучности зам. комполка и генерал рычал: «Нет у меня вострого ножика, я бы тебе сейчас брюхо так и распорол бы!» Кажется, вина зама была в том, что он попридержал выдачу нам нового обмундирования, явно уже заготовленного. Обмундирование выдали, генерал убыл, и все осталось на своих местах. Новые гимнастерки и брюки из жиденького рубчика уже через месяц интенсивной носки потеряли свой вид.

Отвлекаясь немного в сторону, стоит сказать о нашем командовании. Командира батальона нам назначили нового. Он уже повоевал на западном фронте и по излечении после ранения был направлен к нам. При нем медсестра. Она вынесла его с поля боя и теперь не отстает. Нашего командира роты повысили до зам. командира батальона, а к нам назначили какого-то капитана. Он всю войну прослужил в тыловых службах 15-й армии в Биробиджане, кажется, командиром караульной роты. Видимо его покровители предоставили ему шанс выслужиться и получить орден, а может, наоборот. Как показали дальнейшие события, у него сохранились серьезные связи в интендантстве армии. Он оказался придурковатым, в военно-тактическом отношении безграмотным и неумелым. Для нас ожидать ничего хорошего от такого назначения не приходилось. Новым был и командир взвода, нашего выдвинули на командира роты в другой батальон. По моим наблюдениям, новый молоденький взводный был подготовлен неважно, не имел никакого опыта и по настоящему командовать взводом еще не мог. Чуваш по национальности, он даже говорил по-русски не совсем правильно. Единственным надежным я считал командира 1-го взвода, иркутянина. Он обладал практическим житейским опытом и здравым рассудком.

Последний день нашего пребывания в земляном лагере проходил как-то особенно тихо, с некоторым налетом таинственности. Солдаты терялись в догадках. Вечер, 23.00, а отбоя не объявляют. Командиры все в сборе, собираются кучками, тихо переговариваются с многозначительными усмешками. 24.00 — Тревога! Объявляется начало войны с Японией. А не накладка? Японскому послу войну объявили в 17.00 по московскому времени, по дальневосточному (хабаровскому) выходило тоже 24.00. Посол шифрует наш демарш и радирует в Токио. Расшифровка, принятие решения, рассылка в войска — свое время. А мы уже маршируем! Ну, японцы и не так еще начинали. «Раздать патроны!» Снаряжаются пулеметные и автоматные диски и сколько угодно патронов россыпью. Выдается по две гранаты РГД и по одной противотанковой, еще груз на пояс в дополнение к лопате и стеклянной фляге. И вперед! Пехота! В эту войну пехота выдвигалась на передовую за 300 верст пешим порядком. Так и мы.

К этому времени Дальневосточный фронт, основательно пополненный войсками с западных фронтов, был развернут на три фронта: 1-й и 2-й Дальневосточные и Забайкальский. 1-й Дальневосточный под командованием маршала Мерецкова наступает от Владивостока на запад по осевой линии КВЖД в направлении Харбин— Гирин—Чанчунь. Забайкальский под командованием маршала Малиновского — по КВЖД с запада на восток и с монгольского выступа в направлении на Мукден. Зона ответственности 2-го Дальневосточного, командующий генерал Пуркаев, охватывает всю выступающую к северу дугу Амура, включая Хабаровск и по р. Уссури до Бикина, а также Курильские острова со стороны Камчатки и Южный Сахалин с прицелом на остров Хоккайдо. Главнокомандующий — маршал Василевский.

Наша 15-я армия входит во 2-й ДВФ. Операционная линия армии от пос. Ленинское на Амуре проходит вдоль р. Сунгари на Харбин. Наша 361-я стрелковая дивизия идет по дороге вдоль правого берега р. Сунгари. На этом же направлении выдвигается 171-я танковая бригада. По левому, менее населенному берегу реки действует 34-я стрелковая дивизия. Ударную группировку поддерживают две бригады Амурской военной флотилии, Хабаровская и Зейско-Амурская. В их составе имеются мониторы, канонерские лодки, бронекатера и некоторые другие боевые единицы. Слева от нас от Бикина в направлении городов Жаохэ и Боли наступает 5-й Отдельный стрелковый корпус. По официальной «Истории Великой Отечественной войны. 1941-1945 гг.» переправа основных сил 15-й армии через Амур на Сунгарийском направлении началась в ночь на 10 августа. В течение ночи 361-я дивизия переправила свыше 4 тыс. человек и с утра 10 августа взяла Тунцзян, городок при впадении р. Сунгари в р. Амур. По моей памяти, события развивались несколько иначе. В первом эшелоне группировки наступали 394-й и 445-й полки нашей дивизии, которые дислоцировались в прибрежной приграничной зоне Амура. Наш 474-й стрелковый полк квартировал в с. Бабстово, примерно в 40 км от лежащего на Амуре пос. Ленинское, и по условиям дислокации действовал во втором эшелоне дивизии. До переправы выше по Амуру мы должны были пройти приблизительно еще столько же. Путь до Ленинского мы проделали за ночь, к переправе подошли под вечер и на какой-то пароходик грузились при закатном солнце. Выгружались уже в темноте 9 августа. Полки первого эшелона к тому времени, с утра 9 августа, взяли Тунцзян и выдвигались в направлении на г. Фуцзин (Фугдин) и далеко нас опередили. Никакого соприкосновения с подразделениями передовых полков с нашей стороны не замечалось. Вероятно, поправка на 10 августа в «Истории» обусловлена стремлением обойти нестыковку с началом войны де-юре и де-факто.

По тревоге собрались быстро, с воодушевлением. Со свежими силами шагали бодро. К утру прошли первый этап и повернули к переправе. Утром привал, завтрак, в полдень привал, обед — кухня с нами! Но это было последний раз, когда мы могли пользоваться ее благами. Переправлялись на закате и в наступившей ночи двинулись дальше. И тут на нас обрушился ливень. Начинался знаменитый дальневосточный тайфун. Дорога в виде грейдера без гравийной подсыпки — суглинистый грунт. Темень непроглядная, ноги скользят в рытвинах размокшего грунта, держимся друг за друга, чтобы не потеряться. Но нас продолжали гнать вперед. Видимо, мы не дошли еще до назначенного приказом пункта, т.е. не выполнили задачу дня. Наконец: «Вправо, привал!» Командование поняло, что к исходу суток беспрерывного марша солдаты начали выбиваться из сил и продолжать движение под проливным дождем вслепую уже не могли. Благодатный сон на залитой земле под промокшей, поливаемой дождем плащпалаткой. Утром — вперед! Мы уже почувствовали тяжесть снаряжения. Выбрасываю из сумки противогаз и тяжелую стеклянную флягу. В сумку кладу пулеметный диск, чтобы несколько облегчить ношу второго номера. Бабин, мой второй номер, опасается последовать моему примеру: «Заругают! Ладно! В случае чего вали на меня. Приказал!»