Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 23)
На подходе к городу Цзямусы наш путь пересекала невысокая гористая гряда. На ее склоне у правой обочины дороги сидела группа японских солдат численностью до роты. Оружие, винтовки, свалено в кучу. Ожидали нашего подхода для сдачи в плен. Задержать нас они не могли, но были способны нанести нам некоторый урон. В это время наши командиры в жажде сравняться в славе с победителями на западном фронте предпочитали решать задачи силовым методом, напором. От нашего взвода выделили несколько солдат конвоировать пленных в тыл. Внешний вид плененных нами японцев, мягко говоря, был не очень внушительным, скорее жалким. Это были осколки грозной прежде Квантунской армии. Боеспособный контингент и целые соединения были востребованы на защиту метрополии и прилегающих островов, куда, наконец, подбирались американцы. «Эта огромная армия по своей подготовке и снаряжению имела мало общего с прежней отборной Квантунской армией» (История войны на Тихом океане. Т. IV. М., 1958. С. 267, 268). Стрелковое вооружение было разнотипным, пулеметы разных систем и калибров. Видимо, только в укрепленных узлах были посажены кадровые войска, подкрепленные смертниками.
Дожди кончились, дорога подсохла. «Пехота, не пыли!» На десятый день мы протопали уже не менее 400 км. Наша выносливость близится к пределу. Но кто и когда измерил предел солдатской стойкости? И тут откуда-то появляется автоколонна ЗИС-5, и наш батальон на колесах входит в Цзямусы, довольно крупный город с постройками европейского типа. Ощущение пустоты и признаки небольшого погрома — следы набега Амурской флотилии. Мы передовые, но город уже освобожден ее действиями. Приказ: «Сутки — отдых, почистить оружие, привести себя в порядок написать письма домой». Отдыхаем. В годы «перестройки» Жора Пронин спрашивал меня с ехидцей:
— А ты-то зачем поступал в партию?
— Жора! Ты наивный человек! Это же было еще во время войны.
Во время отдыха пришел к нам какой-то молодой лейтенант, наверно, из политотдела дивизии, и приступил ко мне с вопросом:
— Нам рекомендовали вас для принятия в партию.
Ну что же, в бой иду коммунистом. В полном здравии, не маленький.
Мне уже шел 19-й год. А письмо мое было получено матерью где-то в конце февраля или начале марта 1946 г., когда она в тревоге стала писать запросы во все доступные ей инстанции. Конечно, с нашей полевой почтой могло происходить всякое, но все-таки даже в условиях военной неурядицы в целом она действовала исправно.
Полдня не прошло нашего отдыха, новый приказ — строиться. Ведут на пристань. Там уже стоят корабли Зейской бригады Амурской флотилии, подошедшие из-под Благовещенска. Два монитора с бронекатерами. Нам предстоит десантом двигаться на Харбин. Ждем команды на посадку. Но тут солдаты пронюхали поблизости завод по производству ханжи (спирт-сырец) и побежали запасаться в дорогу горячительным. Бегут назад с добычей в котелках, в бутылях, а у кого и в касках. Но на их пути уже образовался непреодолимый заслон в лице командира полка с командиром батальона. Поносная ругань, пинками опрокидывают котелки и каски. Младший сержант Джима (фамилия) из нашего взвода бежит с двумя бутылями подмышками, поменьше нашей четверти, прозванных у нас гусихами. Командир полка обрушивает на него поток своего красноречия, в раже выхватывает у него из-под рук бутыли и вдребезги разбивает их одну за другой об его голову. Но мы все в касках! С Джимы вместе с осколками стекла струится драгоценная жидкость, но он стоит по стойке смирно, не шелохнется, мужественно переносит командирский гнев. К счастью, солдатский промысел с ханжой был пресечен вовремя. В пьяной массе обязательно появились бы какие-нибудь буйные или другие невменяемые и неуправляемые личности.
Корабли идут полным ходом. Мы во власти моряков. Нам, пехоте, приказано смирно сидеть в трюмах и не высовываться, но мы временами выглядываем. На одном из кораблей тогда оказался и наш Юрий Владимирович Кухаренко (будущий коллега-археолог). Однажды при обмене воспоминаниями он воскликнул: «Комар-Комаров! Оказывается, мы вместе с тобой вошли в Харбин». Под вечер от противоположного берега пересекает наш путь весельная лодка с белым флагом. Ее направляют к командирскому кораблю. Матросское радио доносит: «Японский полковник предлагал принять капитуляцию своего полка». Позже стало известно, что уже 14 августа японское правительство объявило о своем решении принять условия капитуляции. До нас дошло разъяснение нашего командования от 16 августа: общая декларация японского правительства не сопровождается приказом о прекращении военных действий, поэтому мы должны не прекращать наступления и действовать в полную силу.
Надо сказать, рескрипт императора о согласии на капитуляцию был принят 14 августа и 15 августа отправлен в США. 16 августа Макартур отдал приказ о прекращении военных действий на всех фронтах. Сталин направил Василевскому директиву: «Приказ Макартура нам не указ. Продолжать наступление для разоружения японцев силой». Дело заключалось в том, что к этому времени наши войска еще не овладели главными городами Маньчжурии и нужно было успеть прочно обосноваться на всей ее территории для обеспечения более весомых позиций на мирных переговорах. Начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хата нервничает. 16 августа он преодолел сопротивление «ястребов» в своем штабе и 17 августа обращается за содействием советского консула в Харбине. Василевскому удается оттянуть встречу до 19 августа, когда Хата со свитой доставляется на самолете в штаб 1-го ДВФ и подписывает акт о капитуляции. 19 августа в Чанчуне подписывает акт о капитуляции и командующий Квантунской армии Ямада.
Считается, что только 19 августа началась массовая сдача японских войск. Но события на нашем направлении свидетельствуют о том, что в массе своей японцы раньше убедились в бесполезности сопротивления, как это видно по эпизодам с заградотрядом на подходе к г. Цзямусы и предложением о капитуляции японского полковника на нашем пути в Харбин. Нам некогда. Наша цель — Харбин, и мы спешим. Полковнику приказано сложить оружие и ожидать подхода наших войск. Броском на кораблях мы миновали г. Сансин (Илань), лежащий на правом берегу реки. Это примерно 80 км от г. Цзямусы по пути к Харбину. По невысокой горной гряде на его подступах японцы выставили заградительный отряд, оказавший серьезное сопротивление группе наших войск, продвигавшихся по сухопутью. Оставались еще фанатичные отряды. Здесь погиб экипаж нашего танка. Он прорвался через рубеж в долину и провалился на мостике через болотистый ручей. Мы осматривали этот рубеж во время возвратной передислокации нашего полка из Сансина в Фуцзинь пешим порядком. В составе почетного караула мне довелось отдавать салют при открытии обелиска на могиле погибших здесь солдат.
20 августа, может часов около 10 утра, подходим к Харбину. Матросы нервничают. Приказ: «Полная боевая готовность, парадная форма одежды». Не понятно, идем в бой или на парад. Мы не унываем. Наша «парадная» одежда на нас, а все наше в нас. Воевать не с кем. На пристани толпы народа. Харбин тогда был город русский, и нас высыпало встречать буквально все население. Восторженные крики. Помнится небывалый энтузиазм, высокое чувство гордости за нашу страну-победительницу, за Россию, охватившие нас и искренне проявляемые встречающими харбинцами. Вместо рисуемой японской пропагандой нашей армии, составленной из недорослей, они увидели вполне зрелых солдат. Неизбежно возникает память о поражении 1905 года, взывавшая об отмщении. Позже эту мысль четко выразил Сталин: «Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого времени». Надо сказать, что и мы сами испытывали чувство злорадного удовлетворения.
Мы смешиваемся с толпой. Кучкуются группы собеседников. Вятский попик повествует о своем житье на чужбине. Мы советуем ему возвратиться на родину — гонения на религию прекратились, будет свобода. Один гражданин бьет себя в грудь: «Какой я белогвардеец? Я здесь живу с 1905 года!» Он инженер на железной дороге. Нежданные встречи. К нашей группе подходит человек и спрашивает, нет ли случайно среди нас Брагина. Взводный (тот самый иркутянин):
— Какого? Авдея?
— Да, есть. — Брагин, иди сюда.
Подходит, узнал, насупился.
— Что же, племянник, мы с тобой ради такой встречи и не поцелуемся?
— А ты чего от колхоза сбежал!
— Ну, теперь старое можно бы и забыть.
Надо сказать, что Брагины жили на Амуре близ границы и в начале 30-х годов такие явления там были не редки. Потом во время нашего краткого пребывания в городе взводный отпускал его к дяде в гости.
Потехе время и делу час. В полной уверенности, что именно мы первые заняли город, действуем по приказу своих командиров, берем под охрану главный стратегический пункт — мост, один на важнейшей магистрали КВЖД через р. Сунгари. Мы заняли город Харбин! Утром 20 августа «в Харбин вошли соединения Краснознаменной Амурской военной флотилии с десантом от 15-й армии, которые приняли капитуляцию Сунгарийской флотилии, а десанты — гарнизона Харбина» (История Второй мировой войны. 1939-1945. Т. 11. С. 250). Всем солдатам раздали отпечатанные на газетной бумаге листовки с приказом Сталина, в котором мы, войска 2-го ДВФ, поздравлялись со взятием Харбина. Не тут-то было! Закулисные интриги командных кругов меняют ситуацию с точностью до наоборот. 1-й ДВФ маршала Мерецкова застрял в попытках сходу прорвать Муданцзянский укрепленный район и с трудом преодолел Восточно-Маньчжурские горы до выхода на равнину. Дивизия, штурмовавшая г. Муданцзян, едва не наполовину во главе с командиром была истреблена массированным налетом наших пикирующих ПЕ-2. Мерецков спешит и организует десант в г. Харбин. 19 августа нач. штаба Квантунской армии генерал Хата со свитой доставляется на командный пункт 1-го ДВФ и подписывает условия капитуляции. Вскоре стало известно, что город Харбин взяли войска 1-го ДВФ, а наш 2-й ДВФ тут не причем. Но я твердо знаю, что физически Харбин взяли мы, т.е. 2-й ДВФ. Приказано войскам оставаться на занятых позициях в достигнутых пунктах, а нас там не было и быть не должно. В который уже раз подтвердилась истина из гениальной поэмы Твардовского «Василий Теркин»: