Константин Комаров – Жизня. Рассказы о минувших летах (страница 25)

Однако особо благодушествовать и расслабляться не приходилось. Появились случаи нападений не только на отдельных солдат и офицеров, но и на небольшие подразделения. В одном пункте ночью вырезали комендатуру из 3-го батальона нашего полка. Говорили о хунхузах, об остатках японских диверсантов или их прихвостней из бывшей армии Маньчжоу-Го. А может это были невоенные формирования, негласно направляемые центральным правительством Чан Кай Ши? По внешним признакам они ничем не выделялись от остального населения. Я и теперь не знаю, кем они были. Но все эти события заставили нас насторожиться. Как и всегда на ночь у нас выставлялось двое часовых, в помещении и во внутреннем дворе. В тот день кто-то из нас случайно обратил внимание еще на одну дверь в наше строение со стороны двора, на которую раньше не обращали никакого внимания. Вскрыли, а там оказался небольшой склад разнообразного оружия: охотничьи ружья от хороших двустволок до тяжеловесных старинных «фузей» с шомпольным заряжанием с дула, пистолеты разных марок, скорее, револьверы невыразимых форм и маузеры. Позже взводный подарил один маузер начальнику полиции для представительства. Прихваченные в Маньчжурии маузеры были припрятаны и у некоторых солдат и офицеров в 33-м гвардейском, и они забавлялись, постреливая во время выходов в увольнение. Я же потом жалел, что не взял ружья, оно очень пригодилось бы впоследствии, когда я увлекался охотой. Но это потом. А сейчас? Мы пытаемся собрать сведения об оружии у местного населения, а оно у нас под боком. Если не расквартированные при нас так называемые полицейские, то их начальник должен был знать об этом складе. Почему не сообщил, скрытничал? Вероятно, на кого-то из нас это произвело неприятное впечатление, которое обернулось, как говорил в таких случаях генерал Ермолов, странным происшествием.

Вечером все было спокойно, скомандовали отбой, и мы мирно отошли ко сну. Глубокой ночью в залу вбежал внешний часовой и прохрипел не своим голосом: «Стреляют!» Внутренний часовой выстрелов не слышал, но при виде испуганного и дрожащего от страха наружного часового испугался сам и прокричал:

— Тревога!

Вскакиваем.

— Бабин, диск!

— Есть!

Лихорадочно соображаю: а если кончатся патроны в дисках? Надо взять запас.

В головах у нас стояли коробки со снаряженными лентами для пулемета «Максим», взятые на всякий случай, благо мы были на машинах. На «автомате» решаю прихватить одну из них, но вместо ручки ухватываю конец ленты из открытой коробки. Лента длиной в два с половиной метра потянулась змеей, гремит по полу. Соображаю: выдергивать по одному патрону из матерчатой ленты и по одному же пытаться вставлять их в неприспособленный для этого приемник ручного пулемета — бессмысленно. Бросаю. Затылком вижу, как ленту подхватывает и через секунду бросает следующий, а за ним еще и еще. Никакой стрельбы нет, а мы бестолково мечемся по залу. Думаю поставить пулемет сошками на подоконник, изготовиться к стрельбе. Но оттуда не ощущается никакой опасности. Стреляли бы в нас — опомнились бы быстрей. Выбегает взводный с пистолетом в руке: «Куда!? Стой! Вашу...!» Круговерть суеты начинает спадать. Оглядываемся друг на друга — где, что? А ничего. Это сейчас, восстанавливая в памяти детали происшествия, можно говорить, будто я что-то соображал. Все делалось импульсивно, суетно, рефлекторно. Главное — непонятно, откуда исходит опасность, как и какой организовать отпор. Типичный источник и повод для паники — неизвестность, неясность обстановки. Взводный посылает нас с Лариным с пулеметами пройти на двор и посмотреть со стены обстановку. Смотрим. «Тиха украинская ночь». Ларин на всякий случай слазил на вышку: «Ладно, пойди скажи там, может, берег обвалился в реку, ему и померещилось». Ларину приказано остаться покараулить, мы с Бабиным идем досыпать свой сон. Утром разбор события. Смеемся друг над другом, кто больше всех испугался, а кто и вовсе струсил. Больше всех достается самому пожилому, помкомвзвода. Да еще и лента пулеметная оказывается у них в комнате. Протащили по диагонали через весь зал. Брагин наседает на него: «Это ты утащил, а зачем?» Действительно, зачем им винтовочные патроны? У них же на вооружении автоматы.

На следующий день нас посетили связисты, восстанавливающие телефонную связь от границы на Харбин. У них кончился провод, и они встали лагерем под нашим селением. Предлагаем взять у нас японский провод, да и ночевать остановиться у нас, безопасней. Отказались. Привыкли, все отработано, а провод завтра доставят. Ночью, когда мы готовились ко сну, из-за села, где остановились связисты, послышалась стрельба. Собираем команду к ним на выручку. С улицы заходит сержант Нургалиев:

— Ну, тут теперь у всех полные штаны!

— Да нет, мы ничего. А с чего бы?

Дело ясное и никакой паники. Бежим вдоль села. Ночь темная, а впереди слышно кто-то бежит, шлепает босыми ногами. «Стой! Стой, стрелять будем!» В ответ только шлепанье босыми ногами. Помкомвзвод дает на звук автоматную очередь. Что-то вроде как взвизгнуло. Наскоро шарим ощупью по кювету, ничего не находим, бежим дальше. У связистов действительно была тревога, которую поднял их старшина. Ему понадобилось отойти в сторонку от лагеря. Он заметил подползавших лазутчиков и поднял стрельбу. Утром на траве были найдены следы крови, кого-то задело. А в кювете был найден убитый крупный черный пес, убегавший от нас «босиком».

После снятия нас с комендантского наряда мы опять в своей роте, а я в своем родном взводе. В какой-то момент роту возили или перевозили на какой-то барже непонятно зачем и куда. На палубе прилег на соломенный мат вздремнуть и тут же вскочил от укусов бесчисленных блох. Скидываю гимнастерку, брюки, трясу. Китаец-лоцман смеется. Там этих блох и на земле полно. Недаром японцы именно с блохами проводили свои опыты по распространению чумы и другой заразы. В этой поездке оказалось, что и от нашего ротного можно получить пользу. На пристани в Сансине он разнюхал склад и через своих знакомых и друзей из армейских интендантов одел роту в новые шинели. Шинели были пошиты по нашему образцу из канадского сукна красивого стального цвета. Наша рота выделялась блеском шинелей во всем полку. Ни у кого больше таких не было. Некоторое время полк простоял в Сансине в полном составе. В Сансине были захоронены наши воины, погибшие на подступах к городу и в ближайшей округе. На открытие мемориального обелиска в почетный караул выделили взвод из нашей роты. Шинели! При отдаче салюта у стоявшего передо мной в первой шеренге сержанта Своровского (1912 г.р.) холостой патрон при досылке в патронник встал торчком и заклинился шляпкой в затворной коробке. Мы стреляем по команде залпом, а Своровский ковыряет пальцем заклинение и тихо матерится, а я с усилием сдерживаю смех. Отстрелялись. «Напра-во! На пле-чо! Шагом марш!» И всю дорогу Своровский ковыряется пальцем в затворной коробке и матерится, а я не могу перестать смеяться. Виной всему был патрон. По требованию заказчика Мосин был вынужден приспособить свою винтовку под патрон для винтовки Бердана, у которого шляпка выступает за края гильзы. Эта особенность патрона создавала серьезные проблемы нашим конструкторам автоматического оружия.

В октябре полк в полном сборе двинулся походным порядком с задачей выйти на свою территорию, но очень скоро был остановлен. По слухам, это было вызвано участившимися случаями нападений на наши комендатуры и некоторые воинские подразделения. Полк перешел на казарменное положение с местом базирования в г. Фуцзинь. Скучное казарменное существование перебивалось назначением в комендантский патруль. С автоматами и красными повязками на рукаве мы парами важно шествовали по улицам, одним появлением предупреждая возможное нарушение порядка. В случае чего китаец мог закричать: «Сулимба!» — комендатура. То же, что наше — милиция! В то время солдатам платили неплохие, по нашим меркам, деньги оккупационными марками. По договору с Чан Кай Ши наше государство напечатало договорное количество этих денег (а, может, и не договорное?) в счет оплаты расходов по освобождению от японской оккупации. Эти бумажки китайское правительство должно было впоследствии выкупить у населения. Как оно выкупило их в связи с начавшейся гражданской войной неизвестно, но китайцы брали эти деньги охотно. Мы могли свободно зайти в ресторанчик-чайхану и употребить там не только пельмени, но и коньяк, и виски, конечно, не настоящие. Однажды мы с Володей Дегтяревым (ему я передал свой ручной пулемет после назначения меня командиром отделения) обедали в такой чайхане с кабинетиками по сторонам коридора. В кабинете напротив оказалась пирующая китайская свадьба. Оттуда к нам зашел подвыпивший, как он отрекомендовался, сватка и пригласил нас к себе. Освободили место и стали угощать ханжой из фарфоровых чашечек чуть более наперстка. Возмущаюсь:

— Ты что же, сватка, а не знаешь.

— А! Моя все понимай!

И нам подают пиалы немалого размера. Мы встали, провозгласили словами и жестами здравницу и почтение молодым и выпили по одой, а потом и по второй. Надо было видеть, с каким ужасом смотрели на нас сидящие напротив китаяночки. Поблагодарив честную компанию за прием и ласку и поздравив жениха и невесту третьей, мы на твердых ногах пошли продолжать патрульную службу.