Восторженно рифмующие
Есть расхожая, но от этого не менее резонная поэтическая заповедь: «Можешь не писать – не пиши». Действительно, стоит стремиться к тому, чтобы сказать стихами то, что можно сказать только стихами. Но как соответствовать этой максималистской планке, когда ты весь переполнен радостью говорения в рифму, когда душа хочет, но еще не может как следует сказаться? Представленные здесь авторы еще только преподносят свои стихи «граду и миру», и восторг от самого факта стихотворчества в них в той или иной степени зримо превалирует над весомостью высказывания.
Не в меру аллегоричны стихи Даниила Сизова, представляющие, судя по всему, одну из первых проб пера. Публикацию в журнале «Звезда» (№2) ему стоит воспринимать скорее как аванс на будущее: «В Начале был Мороз, не эта стужа, / В припадке ярости прикончившая лужу, / А что-то вроде Музыки без слов, / Затертой между ледяных оков».
Есть определенная прелесть в озорной и энергичной разболтанности (проявляющейся по преимуществу на ритмическом и звуковом уровне) стихов самарского поэта Любови Глотовой (1985 г. р., «Знамя», №3). Но подчеркнуто провинциальное юродство ее лирического субъекта не способно удивить, ибо не раскрывает драматический потенциал, заложенный в самом феномене юродствования, не говоря уже о том, что этот тип стихового поведения уже довольно хорошо отработан и в каком-то смысле исчерпан. Шутовство остается шутовством (пусть местами и достаточно виртуозно исполненным): «ты у меня одна / партия и страна / мне уже двадцать два // я еще нет никто / есть Питер и есть Москва / и остальное ничто»; «Так идешь возле кладбища – / смотрит с неба туманный крабище / и луна скособочила рот // И величия мания – / а ведь крабик в тумане я, / тот же крабик я, тот».
Во всех отношениях средние стихи представляет Марина Немарская (1985 г. р., «Нева», №1). Версификационно грамотная фиксация клишированных до неприличия внутренних переживаний («Что теперь осталось мне, неприкаянной кликуше в мире мертвых и калек?») перемежается довольно затертыми и проходными мудростями вроде «Устанешь от одиночества, шума, жалости, / публичности, ярости, ветрености, усталости, / от веры, надежды, господа, правды выспренной, / и лишь от любви не сумеешь устать воистину». Ладно срифмованы, но страшно пресны стихи Варвары Юшмановой (1987 г. р., «Нева» №7): «Мы размытые, прерванные. В это время дня / Из студеного мира нас вырывает с корнем. / Голова твоя на груди лежит у меня. / Мы не знаем про время. Улицы мы не помним». В искренности автора не усомнишься, но стихи выходят обезвоженными, лишенными необходимого нерва. Еще больше банальностей и ненужного пафоса в стихах минской поэтессы Людмилы Клочко (1990 г. р., «Нева», №1): «Когда, не открываясь, хлопнет дверь, / Я запираю вздрогнувшую душу. / Я начинаю слишком чутко слушать, / Как будто я не женщина, а зверь». Опять же в неподдельности пути сквозь «порывы и увечья» к «неземной свободе» и пониманию, что «жизнь, слава богу, такая одна», не усомнишься, но количество штампов и пустых мертворожденных абстракций в стихах прискорбно: «Я не могу не подражать природе, / Когда она прекрасна без прикрас… / И как в последний раз – весна приходит! / И я тебя люблю – как в первый раз!» В еще большей степени это относится к Юлии Пикаловой («Нева», №3): «Где ты, моя отрада? / Где ты?.. Душа пуста. / Видимо, так и надо – / Ринуться, как с моста». «Мужской» вариант любовных страданий в рифму представляет – впрочем, не без редких и, кажется, случайных проблесков – Владимир Коркунов (1984 г. р., «Нева, №7): «Проходи. Чист и пуст переулок. / Прикасаясь колючестью фраз / (одинокий, наивный придурок), / я мечтал о рождении нас».
В определенной смелости не откажешь Ивану Киму (1988 г. р., «Знамя», №10), ничтоже сумняшеся зарифмовавшему (частично) нехитрую автобиографию, забросив в бездонный котел до жути бесформенного текста буквально все – от вялых попыток самоиронии до рэпа и политики: «лапта / (игра такая) такая: я поддерживаю (путина?) и, поди пойми / меня, много еще кого / а на уроках нужно рассказывать про конго». Впрочем, и сам автор на голубом глазу признается в необязательности своего сомнительного стихоговорения: «раз уж такая оказия / выдалась / я сейчас / попробую особенно не торопясь / и не думая, как я в этой рифмовке выгляжу / рассказать / откуда есть пошла русь во мне». Неслучайно он удивлен факту опубликования своей «Повести временных лет» в миниатюре: «не успеваю самопоследним похвастаться: вот печаль-то – и / короче: я пишу, / а меня – как вдруг выяснилось – // печатают». Воистину, есть чему удивиться – не только стихотворцу, но и читателю, которому остается только вопрошать: «Зачем?» (а более продвинутому: «Доколе?»). Публикация эта дебютная, и симпатичная фраза в аннотации «стихи никогда не публиковались» теперь, к сожалению, уже недействительна.
Мифологические пласты (на этот раз имеется в виду богатая бурятская мифология) затрагивает Алиса Малицкая («Урал», №4), но и ее восторженность безвыходно замыкается сама на себя, не давая никакого приращения смысла; попытка раствориться в жизни оборачивается имитацией жизни: «Знаешь, Москва хороша в проулках – там, где не слышно людей, машин, / Солнечный звон раздается гулко: прыгай с поребриков, пой, пляши! / Надо же было из всей рутины лекций, зачетов, забот, статей / Взять и сбежать в тишину Неглинной, / сквозь циферблаты беспечных дней».
Серафима Сапрыкина (1988 г. р., Знамя, №10) открыла для себя, что «зарифмованная речь / шельму, видно, метит». Сразу вспоминается Пастернак с его «О, знал бы я, что так бывает, когда пускался на дебют». Но настойчивая попытка спроецировать свои волнения на историю христианской религии (что, очевидно, связано с религиозно-философским образованием автора) не дает ничего, кроме вымученных и плоских клише о прискорбном сиротстве человека в мире, не спасаемых и нетривиальной рифмовкой: «ты меня не предашь, не обидишь / скорби горькой запас ветх / ты такой же как я подкидыш / на неласковый белый свет». «Почва и судьба» в этих стихах пока не задышали. Редкие более-менее живые строки («И пустота оформлена, / Как елка без свечей») позволяют надеяться, что когда-нибудь задышат.
Стихи Владимира Соколова (1988 г. р., «Нева», №7) больше похожи на тексты песен, коими, видимо, и являются. Попытка повенчать поверхностную эзотерику с рок-поэзией приводит к тяжеловесным строкам, сквозь которые очень нелегко продираться, не исключаю, однако, что и на такого рода поэзию найдутся свои любители: «Отражается небо в глазах мизантропов, / Зашивающих дыры в дорогах-путях. / Мир не кончится взрывом – мир кончится вздохом / И злорадной усмешкой на ваших устах».
Есть своя внутренняя драматургия в стихах Марии Малиновской (1994 г. р., «Урал», №3), развитию и концентрации этой драматургии мешают романтические штампы («Почему не сотворил ты меня, Боже, его собакой»), и вообще не подкрепленные непосредственной зацепкой за «ситуацию» попытки выхода на мировоззренческий уровень ослабляют стихи: «Платье пестрое разметано, / И коса расплетена. / Около веретена / Жизнь безжизненно размотана. / Все оплачено сполна». Там, где есть психологическая конкретика взаимоотношений, они звучат сильней.
К спокойному единению с окружающим пейзажем стремится Родион Мариничев (1984 г. р. «Знамя», №10), забывая, однако, что констатировать что-то еще не значит это понять, и количество таких констатаций в качество не переходит, сущностного для лирики срастания индивидуального с универсальным не происходит. Поэтому нанизывание деталей немудреного деревенского быта может выглядеть и мило, и трогательно, но по большому счету не давать ничего ни сердцу, ни уму. В стихах Мариничева настроение есенинского «Кто я? Что я? Только лишь мечтатель, / Перстень счастья, ищущий во мгле», раздробившись на миллион кусочков, теряет весь лирический потенциал, оставляя навязчивую в своей кажущейся ненавязчивости голую «картинку»: «Если обнять-согреть, / Будет тепло-светло… / Ночь на росистом дворе, / Мохнатый собачий лоб». И таких сухих картинок наберется с целый гербарий. А толку?
Симпатичны стихотворения Марии Кучумовой («Урал», №4), наполненные живой суггестией и экспрессией, физиологичность и философичность здесь сходятся, язык обретает плоть, оживает: «Превеликий словарь, покоривший пресредних, пренижних, / Я предатель давно, я давно уже твой чернокнижник. / Разве мало воды на земле, разве лишнего соли? / Разве мало единого „ты“, растворенного в горле?» Кажется, у этого поэта есть серьезное будущее.
Что ж, сама завороженность процессом знакомства слов друг с другом похвальна. Вопрос, что к ней приложится в дальнейшем и приложится ли вообще…
Гражданином быть обязанные
Не могут современные молодые поэты остаться в стороне и от текущих социальных событий, от атмосферы времени.
В «Арионе» №2 встречаем стихотворение ярославского поэта (более, впрочем, известного как литературный критик) Евгения Коновалова (1981 г. р.). Нарочито современное по лексике («фейсбук», «айпод»), оно отличается по-хорошему жесткой интонацией, но при этом исполнено холодной, ненужной отстраненности (не перерастающей в остранение) и холостой физиологии. Пытаясь передать мысль о стерильной бездушности постиндустриального социума, автор стерилизует и само свое слово, потому и не достигает чаемого эффекта, удельного веса этим репортажным стихам явно не хватает: «в кадре месиво из кишок и рук / оператор весь день блюет / после бодро докладывает в фейсбук / новостей заждался народ».
