Константин Комаров – Быть при тексте. Книга статей и рецензий (страница 10)

Показателен длинный текст (стихотворением его не назовешь) Ислама Юсупова (1993 г. р., «Знамя», №8) «Атхудародмбуиш», представляющий из себя фарш-какофонию из типичных плацкартных фраз, разбавленную матом, довольно жалкими попытками транскрипционного письма и снабженную отсылками к актуальным политическим событиям: «анекдотики хотите / че там очередь в туалет / у температура-то совсем упала / скоро все изменится / да малышка вернусь я скоро че ты ревешь та епта / а ты че не мош туалеткой губы вытереть / не замерз в шортиках то». Такой поток сознания штампуется километрами. Прельщенные показной наглядностью такого способа записывания всего и вся, кажущейся легкостью и прямотой выхода на социальные обобщения адепты этого мейнстримного стихоконвейера очевидно, неизбежно и мгновенно проигрывают. В русской поэзии, где были – на минутку – Державин, Некрасов, Маяковский, такая социальность выглядит весьма убого. В конце концов, после «поэзии на карточках» Рубинштейна писать подобное – путь тупиковый и обреченный (буду рад ошибиться). «Обнажение приема», конечно, налицо, но в его действенности Виктор Шкловский, думается, усомнился бы. А эпиграф из Джонни Кейджа, призванный, видимо, сказать, что весь этот поездной словопад не является Словом, не звучит, уходит в выморочную немоту – избит и претенциозен. Сама по себе постановка проблемы пустотности языка, пустопорожности слов, изолированных от себя самих, безусловно, заслуживает внимания, но поставить ее поэтически надо уметь, и сделано это должно быть гораздо тоньше.

Серьезный литературоведческий журнал «Новое литературное обозрение» взял моду печатать стихи под маркером «Новая социальная поэзия». Процент «новизны», «социальности» и «поэзии» в этих текстах одинаковый – нулевой. Вот, например, Дарья Серенко (1993 г. р., «НЛО», №2): « (они даже моются словно стоят под огнем) / синхронно намыливают промежности / и если смерть застанет их в этот момент / не дрогнет никто, не прикроется грубой рукой»; «это дико, поэтому, когда ты спрашиваешь, что у меня с лицом, / я отвечаю, что хочу тебя, / и блаженно закрываю себе глаза / твоими руками». Почему это новей и социальней (или «актуальней», как нынче любят говорить), чем, например, сто лет назад написанное Александром Блоком стихотворение «Рожденные в года глухие / пути не помнят своего», уразуметь не представляется возможным.

Еще веселей «кастрированная» центонность Никиты Сунгатова (1992 г. р., «НЛО», №2), растворяющего свои подростковые комплексы среди цитат из новостей и постмодернистских философов: «между „слон уже близко, недаром ухтела сова, несите / дары и идите встречать слона“, / „на финансовой бирже обвал“, / „бог умер“ и „что по этому поводу скажет Скидан?“ / и „соломенные бегемоты“ ничего нет, нет ничего, / нет, ничего нет, ничего нет, нет ничего, нет».

Отметим, что большая часть такого рода стихов написана верлибром, о котором – в его современном мейнстримном изводе – очень верно, на мой взгляд, сказал Александр Кушнер, говоря в целом о ложном «жречестве» современных поэтов: «Верлибр – находка для графомана. Верлибр, который может быть очень хорош на фоне рифмованного, регулярного стиха – именно вследствие своей редкости и неожиданности превращается в прозаическую болтовню, очень удобную для выступления на международных конференциях. Блока или Мандельштама не перевести, стихи – не музыка, живут только в своем языке, а верлибр переводится, можно сказать, без потерь – и на чужом языке, если переводчик талантлив, умен и обладает воображением, выглядит еще лучше, чем оригинал. (Кто действительно владеет верлибром, знает, как трудно и ответственно писать свободным стихом, какого зоркого глаза, какой изобретательности, какой „мысли“ он „требует“, как сказал Пушкин о прозе). Отказ от поэтического смысла, от грамматики, от знаков препинания – тоже замечательный способ напустить тумана»29. Эти слова можно отнести и к ряду авторов, отмеченных выше (например, к Денису Безносову).

Наиболее адекватно из рассмотренных авторов социальные проблемы ставит и решает Владимир Козлов (1980 г. р., «Новый мир», №6). В его стихах прорезается «шум времени», они притягивают трезвостью, горькой иронией и твердостью интонации: «Европа первая оформила патент на старчество, / с тех пор постоянно повышает качество, / производя великолепные руины, / да что там: прошлое – любимый / гарнир, доступный классам ниже среднего и среднему, / приправленный пиндосовскими бреднями, / жареным мясом с востока идущей тревоги, / он делает блюдо в итоге». Другое дело, что эти «звуки лиры и трубы», «облитые горечью и злостью», чрезвычайно заезжены, и литературоведческие и критические работы автора (в свои тридцать пять лет уже доктора филологических наук) отличаются большей чуткостью к художественному слову. Да и элементарно интересней.

В общем же создается впечатление, что стихотворцы действительно «обязали» себя быть гражданами – настолько неестественны их социальные витийства, апеллирующие не столько к непосредственной социальности, сколько к модной социологии. Печально.

* * *

Общие выводы вряд ли могут поразить оригинальностью. В целом сильна раннесимволистская тенденция: чем непонятней, тем лучше. Работает она не всегда в правильную сторону. Процент «молодой» поэзии на страницах «толстых» журналов довольно здоровый. Стихи «старших» поэтов, в целом, действительно весомее, сбалансированнее, качественнее, и вытеснять их за счет обвальных публикаций «проб пера» было бы глупо. Удручает разве что явное ослабление (не скажу – отсутствие, но ослабление) преемственности между поэтами разных поколений (и внутри молодой поэзии – между двадцати- и тридцатилетними), связанное, возможно, с тем, что читают они друг друга редко и эпизодически. А ведь именно заинтересованное взаимодействие с поэзией предшественников – будь то даже принципиальное несогласие с ними30 – во многом двигает литературный процесс вперед. Есть ряд положительных моментов: в частности, заметно ослабло повальное и слепое увлечение Бродским, достигнувшее в какой-то момент масштабов просто угрожающих, хотя артефактов его заманчивой поэтики по-прежнему хватает.

Ценностная ориентация молодости нередко (как, например, у Маяковского) включает в себя и вечность, и смерть, особую остроту восприятия красоты, правды и счастья, устремленность к предельным состояниям и воплощениям человека и мира. Этой предельности в стихах современных молодых поэтов немного. Их скорее интересует довольно комфортная рефлексия над предельностью, нежели непосредственное вчувствование в нее, хотя вышеперечисленные мировоззренческие «приметы» молодости, конечно, разбросаны по стихам – не быть их не может.

Разнообразие поэтик и стилей в современной молодой поэзии – есть. Есть, однако, и дурная пестрота, плохая иллюзорная эклектика, скрывающая за собой угнетающее трендовое однообразие. Поэтому, наверное (вспомним тезис Шайтанова), и имен мало, молодой поэт сегодня иногда просто не дорастает до «имени» (подразумевающего не громкую славу и премии, но прежде всего «лица необщее выражение»). В итоге – мозаичность, раздробленные лучи света, не освещающие общий сумрак, множество отдельных импрессий, перечислительности, самоцельного стремления к оригинальности образа и метафоры и т. д. Но выходы на цельность, внутреннее единство, на создание своей поэтической картины мира встречаются нечасто. Тревожит и некий уход от метафизики, игнорировать которую не менее опасно, нежели безоглядно в нее впадать. Однако даже отказ решать «проклятые вопросы», если он достойно эстетически мотивирован, – это уже способ их решения.

Все это по большому счету нормально. Нынешняя ситуация, кажется, равно далека как от взрыва, подобного Серебряному веку, так и от однозначного кризиса. Правдиво оценить свое время современникам сложно, ибо «лицом к лицу лица не увидать», но, видимо, все происходит в рабочем порядке. Большинство из рассмотренных поэтов только обретают свой голос, только ищут свой ракурс.

Не будем нагнетать. Надо помнить, что в словосочетании «молодая поэзия» ключевое слово все-таки «поэзия». Амбиции сегодняшних молодых поэтов налицо, главное, чтобы они не перевесили бескорыстной любви к поэзии и требовательности к себе.

Только затылки31

Вплотную с программами-переводчиками я столкнулся, сдавая кандидатский по иностранному языку. Помню, как мучительно я шоркал и выскабливал эти переводы, дабы придать им хоть некий оттенок адекватности и сдать тем самым пресловутые «тысячи» (впрочем, это было гораздо менее мучительно, чем переводить самому, слабо зная язык). Однажды какой-то из «промтов» интерпретировал «Укрощение строптивой» как «Покорение землеройки»… «Поэтичненько», – подумалось мне тогда. Программа же неустанно выдавала искореженные, покалеченные фразы, которые хотелось просто добить, но долг повелевал обреченно оживлять эти агонизирующие полутрупики, эту заживо гниющую речь. Выдай мне программа, например, такой пассаж: «На каждой цифре есть вещь к названию, но нет <…> мост есть мост через этот грязный водоем серого цвета. Память моста или смерть внимания, ломающееся, ускользает, как постоянное превращение жидкости…» – я бы воспринял это как должное