Константин Комаров – Быть при тексте. Книга статей и рецензий (страница 8)

Его Величество Нарратив (учитывая вектор современного мейнстрима, видимо, величать сей философско-литературоведческий конструкт надо именно так) царствует и в стихах Екатерины Соколовой (1983 г. р., «Волга», №5—6; «Новый мир, №8). Впрочем, здесь он слегка оживлен и атмосферизирован зырянской мифологией и фольклором: «не знаете что это – шева? / я вам расскажу / тайное знание как бы из зырянской аптеки / многие из народа коми думаютэто просто такой жук / многие думают это голос такой сидит в человеке». Верлибры, включенные в новомировскую подборку, полны на редкость точно воссозданного пугающего, чреватого безумием «спокойствия», но стиховая недостача налицо и здесь.

Этническим колоритом – на этот раз азиатским – наполнены стихи казахстанского поэта Заира Асима (1984 г. р., «Дружба народов», №6), этим колоритом они по преимуществу и интересны, потому что попытка привить суггестивное, полное сложных пространственных и зрительных метафор письмо к дискурсу «простых истин» и философии мудрого приятия жизни и смерти не удается. Органики не получается, хотя определенную дозу внутреннего тепла эти строки генерируют – определенную, но и только: «Это имя цветов / цвело молчанием букв. / Так незаметна жизнь / для мимолетно живущих».

Денис Безносов (1988 г. р., «Урал», №9) зачем-то выстроил в столбик прозу. Разобраться в том, почему это жеваное и аморфное говорение претендует быть стихами, довольно трудно, возможно, и такое болезненное вбуравливание тяжеловесных строчек в сознание читателя претендует на свой эффект, который мне, однако, недоступен: «спиной к спине ремнями вплотную / связаны один выше ростом другой / ниже и судя по медленной походке / первого тяжелее несмотря на меньший / размер подвешен за спину на ремнях / висит вытянув вниз короткие ноги».

Наиболее серьезные и оригинальные формально-содержательные эксперименты предпринимает Алексей Порвин (1982 г. р., «Волга», №7—8; Урал №6), как бы выворачивая поэтическую ткань наизнанку (именно к такой наоборотности отсылает, помимо ассоциаций с античной трагедией, цикл «Антистрофы»). Нарочито затрудняя текст, он в то же время так настраивает свою оптику и акустику, что удается воплотить, воссоздать в словесной плоти тайные движения и «трепыхания» реальности. Однако и эти стихи не избегли дурной инерции письма, неизбежно приводящей и к инерции восприятия. На слом этой инерционности внутренних ресурсов у автора хватает не всегда: «Ветер, забравшийся под причал, / сотворяет в древесине зарю: / пусть бревна тончают – и вновь лучам / подобятся при виде вершин»; «Птичье пение – размытее / письма, вобравшего морские века: // везде – долгожданное выбытие / из внятности: она недорога». «Выбывая из внятности», Порвин оказывается способен как на иррациональные прозрения, так и на аморфную и малопривлекательную невнятицу.

Бережно, осторожно и со знанием дела старается прикасаться словом к природному космосу Лета Югай (1984 г. р., «Звезда», №1). Трепет пейзажа у нее взаимодействует с внутренним лирическим трепетом: «Видно: бугры и баки – схитри – / Серая цепь леса земного. / Не подходи к окну: все внутри, / С той стороны шара глазного». Но и тут есть «но»: восхищение, испытываемое перед дышащей и просветленной природой, временами отдает каким-то искусственным, нарочитым, не в меру сладкогласным неофитством.

Небезынтересны фантасмагорические полотна и «страшные сказки», создаваемые Ниной Александровой (1989 г. р., «Нева», №2; «Урал», №2), если бы не внутренняя рыхлость, затянутость, избыточные детали и обреченная попытка сочленить «новый эпос» с открытым лиризмом. Любопытно, однако, здесь стремление к созданию своеобразного стихотворного магического реализма, аналитического описания сомнамбулического состояния «между сном и предсоньем».

С заинтересованностью и нежностью пытается разговаривать с миром Василий Бородин (1982 г. р., «Урал», №9). Он старается вбирать реальность «голодным», внимательным к мелочам, к подспудным токам жизни зрением. Однако оформление пойманного в сети сетчатки удается не всегда, порой слова застревают в межстрочных рытвинах, но временами эта речь набирает действительно серьезные обороты: «и относительная влажность / и медленный полет одной // вороны обретают важность / граничащую с тишиной».

«Порхающие», лиричные строки Натальи Поляковой (1983 г. р., Урал №7), любовно озвучивающей мир, трогают: «Слова идут навстречу немоте, / Переходя на шаг, на шум, на шорох. / И мы в словах, как в будущем, не те. / Мы – дети, заблудившиеся в шторах». Но внутреннее кипение стиха часто не соответствует внешнему накалу, преувеличенно драматичному: «Пахнут руки камфорой и скипидаром. / Грею в мешочках морскую соль. / Кажется, дар не дается даром. / Только так – через боль. И боль / В беззащитности тающей плоти, / Ее смертности и тщеты».

Неплохой потенциал видится в стихах Григория Горнова (1988 г. р., «Нева», №7) – плотных и гулких. Горнов умеет сочетать острую эмоцию с самососредоточенностью, вдумчивостью, медитативностью. Сам процесс вызревания слова для него не менее важен, чем процесс его проговаривания. Правда, иногда кажется, что он включает генератор случайных образов и избыточных аллегорий, но непреднамеренных прозрений все-таки больше, чем случайностей, искусственно сгенерированных: «Все то, что есть во мне, губи, губя – / Гласит закон невидимого братства. / Природа наградила им тебя, / Иль ты ее – уже не разобраться. / Но если солнца проскользнет язык / В твой левый глаз – замкнутся все герконы. / А в правом зло умножится в разы, / Как Аониды в зеркале Горгоны».

Поэт из Курска Владимир Косогов (1986 г. р., «Нева», №1) прилежно усвоил уроки Бориса Рыжего, но рыжевская бытийная «музы́ка» у него пока лишь робко пробивается сквозь описания неприглядного городского быта (которым, правда, не откажешь в жесткости и точности), посему во многом эти стихи еще проходят по ведомству подражаний Рыжему, вселяя при этом определенные надежды на дальнейшее становление автора. Не обошелся без Рыжего и другой курянин – Андрей Болдырев (1984 г. р., «Нева», №1): «Жизнь хороша, что стоит расплатиться / и выйти, не оглядываясь. Мгла / все поглотит, музыка прекратится, / и ветер сдует пепел со стола». Болдырев пишет вполне добротную лирику, к которой располагает авторская ирония и самоирония, светлая, с нотой грусти, легкость (стремящаяся к «невыносимой») проживания лирического сюжета. Побочной стороной этой легкости становится ощущение некоторой необязательности отдельных строк и лирических жестов: «Я нарочно растягиваю и усложняю стих. / Ты отсюда не делай выводов никаких. / Но покуда вращается наша планета-дом, / все идет своим чередом, все идет чередом».

К бытийной музыке – и небезуспешно – прислушивается и Борис Кутенков (1988 г. р., «Урал», №3) – поэт довольно тонкого слуха, но с перегибами в сторону некрасовского скрипучего и надрывного «рыданьица», в которое он периодически сваливается даже в самых ритмически подтянутых стихах: «Человек живет, чему-то служит, / поясок затягивает туже, / ищет ключик – на-ка, подбери! – / к тишине, которая снаружи, / к музыке, которая внутри».

Алексей Кащеев (1986 г. р., «Новая юность», №3) пишет с позиции наблюдателя – отстраненно и иронично, что оживляет стихи, однако до лирического «поступка» это наблюдение дорастает не всегда: «и этот звук и этот бледный свет / глядящие на нас неумолимо / все это разве страшно нет / не страшно пока ты проходишь мимо».

Стихам Руслана Комадея (1990 г. р., «Новая юность», №2) смысловые затемнения и принципиальная дискретность, разорванность скорее мешают, нежели идут на пользу (хотя энергетика поиска, ценная сама по себе, ощутима): «колодезный воздух / и после поздно / ломает занятый снегопад / копает число / пронимает утро / не спит а живет вперед».

«Песни для одного» Александра Маниченко (1988 г. р., «Урал», №9) исполнены не столько заявленной элегичности, сколько герметичной, безблагодатной и холостой кумуляции: «супермен летит над домами / чип и дейл спешат на помощь / и штирлиц как цой жив // вот баба с факелом в одной руке и книжкой в другой руке / вот мужик с кепкой в руке и с кепкой на голове». Стертость интонации как поэтический прием здесь не работает, а элегизм остается лишь в зачаточном состоянии.

В поэзии Ольги Брагиной (1982 г. р., «Новая юность», №4) перемежаются подчеркнуто земной и абстрактно-философский дискурсы, и стихотворение работает скорее на самом этом чередовании, чем на непосредственном содержании указанных блоков; захватывает скорее сама скорость их тасования, нежели весьма туманный сквозной «месседж»: «засим позволь откланяться тебе, забыть пароль, рассыпать соль / на дереве махогони, мороженую воблу, / которая внутри безвременно утопла / над печенью вокруг орбиты, не напомнит Космос, / куда бы притяжение земли ни занесло нас, / засыпан пеплом, обнесен забором и гражданским браком, / выгуливать собак нельзя, соленой кости лаком».

Общую проблему, свойственную в большей или меньшей степени перечисленным авторам (подавляющее большинство из которых, по праву, заметны в современном поэтическом процессе), можно сформулировать строчкой интересного уфимского поэта Марианны Плотниковой (1984 г. р., «Новая юность», №4): «и пока за пределы посуды / выкипает кровавая муть / на стекле застывают сосуды / и не можется внутрь заглянуть». «Заглянуть внутрь», довольствуясь внешней броскостью, получается действительно далеко не всегда, что, конечно, не может отменить множества любопытных поэтических находок.