Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 9)

Еще один урок истории

Костя Морозов, склонившись, стоял над топографической картой, раскинутой на столе. Ночью он возвратился из командировки и был не очень доволен своей поездкой. Дубровин ушел на доклад к начальству, а его, Морозова, не позвали. Почему? Значит, и начальство не очень довольно его командировкой, потому и не желает с ним разговаривать.

— Зада-ача... Задача со многими неизвестными, — вздохнул он, продолжая разглядывать карту хорошо знакомого таежного массива. И все-таки ему казалось, что поездка не была напрасной. Он не привез сведений, которые бы с полной ясностью указывали, кто из таежных бродяг дезертир, кто уголовный преступник, скрывшийся от суда, а кто просто бездельник и тунеядец, убежавший от семейных забот, — таких данных у него не было. Зато он узнал, что бродяг этих в тайге прибавилось. Радости от такого открытия, конечно, не было. Да и дело вовсе не в радости. Два месяца назад всего девять человек скрывалось по разным причинам в тайге, сейчас — двенадцать. Тогда это были трусливые одиночки, которые прятались в недоступных крепях и ничем не давали о себе знать. Сейчас они начали группироваться; парами, а то и тройками стали появляться в населенных пунктах. Недавно ограбили магазин на лесоучастке, отняли два ружья у стариков охотников, угнали с пастбища трех лошадей. Это были уже не бродяги — бандиты, которых надо поскорее выловить. Морозов, конечно, и раньше знал кое-что о дезертирах, слыхал о них еще там, на фронте, однажды видел, как расстреляли дезертира перед строем. Закон войны, он всегда и во все времена беспощадно карал тех, кто предавал, кто сеял панику, кто шпионил, бежал, бросив на поле боя соратников. Но лейтенанту Морозову никогда не доводилось самому копаться в преступных судьбах таких людей, сортировать их, что называется, по цвету и запаху. А когда пришлось — он понял, как это трудно. Бродяга ушел в тайгу, а найти его там совсем не просто. В этот раз они с опытным проводником проехали верхом на лошадях не меньше двухсот километров — с немалой болью далась ему, недавно поднявшемуся с госпитальной койки, такая дорога, — три дня и три ночи провели в тайге, но увидеть никого не увидели...

Пришел с доклада Дубровин: шутил, улыбался — значит, все хорошо. Отлегло и у Морозова.

— А ну-ка отметь в своем талмуде, — отпирая сейф, сказал Дубровин, — Тугужекова Харола поймали. Завтра доставят.

— Кто поймал?!

— Конечно, не мы с тобой.

Дубровин положил на стол потертую папку с бумагами и принялся чинить карандаши.

— Девчата совхозные — вот кто! Заманили его к себе на вечеринку, употчевали самогонкой, а когда он вдоволь нагостевался — отвезли в милицию.

— Непонятно. Где они нашли его?

— Говорю, в гости пожаловал: родня у него на ферме. А девки приголубили, вот и все. Да еще сказали: «С победой заявишься — милости просим, тогда любить и миловать тебя станем».

— Молодцы девушки. А оружие? У него карабин был.

— Вот про оружие не знаю. А впрочем, если девчата сумели его самого доставить по адресу, значит, и оружию нашли место.

— Три месяца бегал, бандюга, — Морозов с явным удовольствием перечеркнул красным карандашом синий кружочек на карте. — Карабин этот не его, он и войны-то не успел понюхать, из эшелона сбежал или отстал — черт его знает, и без оружия.

— Ну, теперь понюхает... Начальство беспокоится, — сказал Дубровин. — Есть и причина для такого беспокойства. Астанай появился на горизонте, а это, братец, тот еще волк... Личность историческая. В девятнадцатом году уклонился от службы в Красной Армии, а в двадцатом примкнул к белоказачьей банде Соловьева... В тюрьме сидел, в лагерях побывал. Мотается как неприкаянный, жизнь свою прожигает в недобрых делах. В прошлом году его мобилизовали в трудармию. И вот, пожалуйста, опять в тайге! — Дубровин сунул в глиняную, облитую глазурью подставку очиненные карандаши и задумался. — Между прочим, Костя, я полагаю, что скопление дезертиров и всякого рода бродяг в этом районе тоже как-то связывается с Астанаем. В других местах их нет и в помине, а здесь... Астанай их приманивает.

— Что он, медом намазан, этот Астанай, или как?

— Да нет, не медом, скорее — горчицей... — Дубровин что-то не договаривал, должно быть, и сам еще не был уверен в своих догадках. — Одно знаю: Астанай в одиночку шататься не станет. И пока не выпал снег, пока не завыли вьюги — будет подбрасывать нам работу.

— Снег, вьюги — помеха, что ли, такому бандюку?

— А как же — помеха! Зимой след на снегу, а след — почти фотография преступника. Опасное неудобство, и потому, как только запахнет стужей, они откочуют подальше от жилья. Найдут пещеру или другую укромность — в тайге немало таких местечек — залягут, как медведи в берлоге, и до тепла. С осени запасутся провиантом, лошадей украденных забьют, туши в снег зароют, и будут всю зиму шашлыки и бифштексы жарить да на солнышко поглядывать. Зимой не найдешь их.

— Вы видели этого Астаная? — поинтересовался Морозов.

— Не видел, но что он за птица — хорошо знаю. Покойный Дмитрий Петрович рассказывал. Учитель мой. Бывший путиловский рабочий. Сам Дзержинский когда-то направил его на работу в Сибирь. В двадцатых годах ему привелось соловьевцев вылавливать. В те годы он и познакомился с Астанаем. Кстати, Дмитрий Петрович не раз вспоминал добрым словом Аркашу Голикова — теперь он известный писатель Гайдар. А тогда вместе с Дмитрием Петровичем банду Соловьева громили. Отчаянный, говорил, парень. Наверно, такой же, вроде тебя...

Морозов уловил в словах Дубровина намек на его не всегда оправданную горячность, но промолчал. А Дубровин продолжал, как бы вспоминая что-то далекое, но не потерявшее значения и в эти дни:

— Народишко в банде был всякий: и казаки-головорезы, и дикие отщепенцы вроде Астаная, и просто ни то ни се — такие тоже встречались. Поймали, рассказывал, крестьяне одного и привели к нему, к Петровичу. Он спрашивает его: «Ну, вот что, раз попался, выкладывай все, как перед богом: как жил, чем занимался и все прочее». А тот покряхтел малость, поморщился и отвечает: «Жил? Как жил? Слава богу, жил. Зимой партейный ячейка писался, летом бинтовка брал, банда мал-мало ходил. Хорошо жил, справно». Вот и вся исповедь, как перед богом.

— Ну, его, конечно, к стенке, такого гада!

— Да нет... Дмитрий Петрович так умел ладить с людьми. Сам не обманывал и другим верил. Вроде какое заветное слово знал. Вот этим добрым словом и убеждал человека. Ну и тут поговорил, распропагандировал... Мужик этот так всю жизнь и звал его крестным отцом. Случалось, приезжал в город — навещал его. Сидят, бывало, и чай распивают, вспоминают...

— А Гайдар?

— Ну, сейчас не о нем разговор, Костя. Что-то делать надо, дружище. Два дня сроку дали нам. Понял?

— Такой немалый вопрос сразу не решишь, Василий Андреич. — Морщась от табачного дыма и сожалея, что так неожиданно оборвался интересный рассказ, Морозов сунул окурок в пепельницу и сказал: — Главное — территория: три европейских государства уместить можно. Для нас невыгодная, сильно пересеченная, а для них, чертей, лучшего и искать нечего.

— Учти еще одно: усложнится обстановка на фронте — хлопот поприбавится.

— А это почему?

— По опыту знаю. Да и сам подумаешь, так поймешь.

Шуршала бумага на столах. Чадили цигарки. Комната была полна яркого солнца. А собеседники молчали и думали.

Дед Кайла

Он вытащил на берег узкий, ободранный о камни салик[4], вскинул на плечо весло и пошел. Рядом с ним без умолку тараторила Степка, но он не останавливал ее и ни о чем не спрашивал; смуглое, точно отлитое из меди, лицо его не выражало ни радости, ни печали — как у глухонемого.

Когда они поднялись на взгорок, Кешка, лежавший все там же, на лужайке, поднялся. По-солдатски приставил к ноге ружье. Дед Кайла окинул его быстрым, сверлящим взглядом и остановился.

— Тройничок, однако? — спросил он, кивнув головой на Кешкино оружие. Это, казалось, все, что заинтересовало его в госте. — Знатная вещица. А патроны?.. Есть, говоришь? Так, так, трудно их, однако, доставать нынче. У нас таких, поди, не делают, а торговать — какая нынче торговля, война, провались она. — Он крякнул, как старый селезень, и отдал Степке весло.

«Так вот он какой, партизанский дружок Силуяна Макарыча, — с пристальным любопытством разглядывал старика Кешка. — Вот он какой, дед Кайла, проживший в тайге всю жизнь и знающий, о чем думают медведи в берлогах, понимающий волшебный язык трав и камней». Приземистый и крепкий, как пень лиственницы на косогоре. Большая, тяжелая голова с копной прямых и жестких волос, подстриженных в кружок. Бороды почти нет — жидкие черные волоски жестко торчат на подбородке, и в уголках губ несколько таких же волосков — это усы. Глаза в постоянном прищуре. Голос тихий и хрипловатый. Ему, наверно, никогда не приходится кричать. С тайгой все охотники говорят степенно, вполголоса. Тайга не любит крикливых. Если поставить рядом деда Кайлу и деда Силуяна — это будет, наверно, немного забавно. Так они не похожи друг на друга.

— Привет вам, дедушка, — сказал Кешка и поклонился. — От моего деда поклон.

— Слыхал.

Степка из-за спины деда строила Кешке смешные рожи, паясничала, потом убежала. Необузданная радость кружила ей голову. И отчего такая шалая радость? Оттого, что вернулся дед? Нет, пожалуй, совсем не поэтому. Скорее всего оттого, что этот смешной длинноногий недотепа нежданно-негаданно вторгся в их тихую жизнь — как с неба свалился!