Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 8)

Да, он все еще верил, что единственная причина его неудачи — наколка на руке, и совсем не задумывался над тем, кто он есть, Кешка, какая отведена ему роль в этой жизни.

Перед отъездом у Кешки было немало забот, а того больше препятствий. Сперва мать не соглашалась. Мать уговорили — сам Кешка засомневался: а вдруг придет срочный вызов — как быть? И тут, как всегда, на помощь пришла Настя.

— Езжай, Кеха, если что — как на крыльях к тебе прилечу. В тот же самый денек. Дорогу дедушка разъяснит.

— Честное слово?

— Комсомольское!

— Соплюха! Да ты же и не комсомолка, — осердился Кешка.

— В сентябре стану комсомолкой, все уже порешено.

— Не обманешь?

— Ну что ты. Ни в жись!..

В размышлениях Кешка и не заметил, как дошел до речки. Припал грудью на прибрежные окатыши, погрузил в воду распаленное жарою лицо по самые уши и глядел, как по дну ползали какие-то рачки, букашки, кое-где из-под холодного галечника пробивались зеленые водоросли, долго глядел, аж в глазах заломило. Умылся, огляделся вокруг. Вот она, заимка деда Кайлы, до нее рукой подать. Избушка на курьих ножках.

— Эй ты!.. — закричал Кешка. — Избушка, избушка, повернись ко мне передом, красным крылечком, а к тайге задом. Встречай доброго молодца!

А кругом — ни души. Во дворе надрывно тявкает собака. Кешка не спеша поднялся по тропинке, подошел к пряслу. Собака беснуется, но за прясло не выскакивает. Шерсть на хребте собаки взволчилась, и кажется, что из каждой щетинки в Кешку стреляют электрические заряды, а в глазах у собаки — страх и любопытство. На прясле сохнут две свежие шкуры, одна — медвежья, другая, местами порванная и окровавленная, — бычка или годовалой телушки. Подальше, на том же прясле, раскинута сеть. На кольях, как у жилища шамана, надеты оскаленные черепа медведей, рогатые головы сохатых, маралов. Они устрашают не колдовским видом, а могильной белизной своей. На других кольях, как боевые шеломы, висят худые ведра, берестяные туеса и черные от копоти горшки.

— Эй, кто есть в избе?! — оглядевшись вокруг, еще раз крикнул Кешка.

В глухих ущельях долго перекатывалось и ворчало эхо, но изба не откликалась. Выбрав помягче лужайку и скинув с себя заплечный мешок, он растянулся, раскинув руки. Солнце обсушило травы у берегов, растаял туман, и теперь над землей плыл теплый запах цветов, дурманя голову и расслабляя тело. Кешка чего-то пробормотал и заснул. Он не видел, когда к нему подошла девчонка, потом — собака. Осмелев, собака тявкнула, как над своей добычей, но Кешка даже не пошевелился. По его лицу ползали мухи и муравьи, но он сладко посапывал и не тревожился. Но вот он почувствовал, как кто-то потянул его за ухо. Он поежился, пожевал губами, потом вздрогнул и открыл глаза. Возле него сидела девчонка. Простоволосая, шоколадно-смуглая и смешная, в стареньком платьице канареечной расцветки; в руках ружье-одностволка. Кешка вытаращил глаза — он забыл, где находится, и поэтому немного растерялся.

— Ты кто? — смело опершись на ружье, девчонка глядела на Кешку черными, как улитки, глазами.

— A-а? К дедушке мне, — сконфуженно проворчал Кешка, сел, проморгался и уже строго спросил: — А ты кто? Откуда взялась такая кикимора?

— Да провались ты, язва! — крикнула девчонка на собаку и кинула в нее палку, попавшую под руку. — Надоел! Поговорить с человеком не даешь... Вот ты и есть кикимора, — сказала она, подозрительно поглядывая на парня. — И правда, ки-ки-мора болотная. — Слово это, должно быть, понравилось ей, и она даже весело рассмеялась. — А чего ты умостился тут — непонятно.

Пожалуй, такая же, как Настя, — подросток, только ниже ее ростом да чуток покрепче и пошире в кости. Лицо узкоглазое, волосы — черные и всклокоченные, будто ее только сейчас оттрепали за космы.

— Дезертир?

— С чего это ты?.. Здесь не война. — Кешке такое подозрение показалось оскорбительным, и он, помрачнев, отвернулся. — Ишь чо придумала. Ты эти штучки брось!..

— А нынче везде война. Что радио говорит? Вот и я по твоему обличью заключила: штаны солдатские, гимнастерка, сапоги... — Она все еще разглядывала его с ехидной усмешкой на лице, и не было в ней ни капли робости, ни стеснения, будто она уже не первый раз встречалась с ним на таежных тропах. — Ну, это я так... не обращай внимания. А чего озлился-то?.. Со страху, что ли? — и захохотала, запрокинув косматую голову. Крепкие ровные зубы ее блестели на солнце золотистой эмалью.

«Смеется, ведьма, — подумал Кешка. — Одна, что ли, околачивается тут... с допотопной мешалкой — вот уж и есть ведьма».

— А по какому такому важному делу спонадобился тебе дед Кайла?

— Значит, спонадобился, ежели притопал в такую далищу.

— Нету его...

Девчонка перестала смеяться, уселась чуть поодаль, положила ружье и, обхватив руками коленки, задумалась. В ее глазах уже не было насмешливой дерзости.

— Уплыл дедка, — махнула она рукой в ту сторону, куда текла река. — Бабоньку похоронили на той неделе, вот он и уплыл на остров доглядеть — звери бы не раскопали могилку... А меня Степкой зовут, — неожиданно объявила она.

— Степкой?! Ты что?..

— Чего шары-то вылупил? Степка, Степанида, Степычах...

— Понятно.

— Внучка я деда Кайлы. — В ее глазах опять запрыгали шалые чертенята, хотя и не было уже той дерзости, с какой началось их знакомство. — У нас вся родня на том острове: отец, деда, тетка Прасковья, малышей штук семь. Всем места хватает...

— Ты здесь и живешь?

— Нет. Мы — там, — мотнула она головой в сторону гор. — Мы — на Анзасе.

— Ишь ты, как в Америке, — заметил Кешка.

— В тыщу раз лучше, — засмеялась Степка. — Мама — коневозчик в шахте, отец — на войне. Три раза ранен. Снайпер он. Егорка тоже собирается на войну.

— Какой Егорка?

— Ты не знаешь его. Ему скоро семнадцать исполнится. Братишка. Он тоже в горе работает. Учеником монтера. В школу ходить не стал. Не до ученья, говорит, мне, когда такая война идет. Отец и вся родня на войне, а я дома — хорошо, что ли? Шибко, говорит, плохо. Дома у нас еще пять человек... А я воевать не люблю. Охотничать люблю, а воевать нет. Я артисткой хочу...

Неожиданно вскочив на ноги и растянув подол платья, как веер, она грациозно, точно перед публикой, присела и поклонилась. Кешка рассмеялся.

— Арти-истка! Дуреха...

— Чего смеешься? Обязательно даже в артисты пойду.

— Артист должен быть знаешь каким?

— Ну?

— Он должен... либо шибко красивым быть, либо дурным, как обезьяна. Чтобы от одного его вида зрителя наизнанку выворачивало. Таким настоящий артист должен быть. Ну и талант, конечно, — это уж само собой. А ты...

— А я? — Степка даже испугалась, когда Кешка уставился на нее насмешливо прищуренными глазами. Она ждала, что сейчас он скажет, как из ружья выстрелит, от чего ей станет и обидно и больно. Но Кешка этого не сказал.

— Ты — обыкновенная, из таких, как ты, великие артисты не получаются; телефонистки, продавщицы, медсестры — это да.

— Нет уж, извини-подвинься! — фыркнула Степка. — Дину Дзадзу видал?

— Что это за птица такая — Дзадзу?

— Дина Дзадзу и вовсе не птица, а кино так называется. Мы с дедом на заставе у пограничников смотрели это кино. Девчонка там одна — Дина Дзадзу... Красивая, глаза вот! — показала она руками. — Волосы пышные-пышные, и голышом, ну — совсем без платья, только шкурой леопарда немножко... Такая картина — ужас!..

— Голышом?! Интересная картина? Язык бы тебе откусить, болтушка.

Кешка вспомнил, что и он видел эту картину — о несчастной дикой девчонке, тогда она не оставила в нем ни малейшего следа, и потому он успел забыть ее. Теперь же, глядя на Степку, к своему удивлению, он находил в ней некоторое сходство с той дикаркой.

— Вот было бы диво... Степка в рысьей шкуре — леопарды у нас не водятся. Или в волчьей. А может, совсем голышом. Так?

— А, ничего ты не понимаешь! А еще городской! — Она притопнула ногами, раскинула руки и, запрокинув голову, в быстром танце поплыла по зеленому лугу. Сделав первый круг, остановилась перед Кешкой, вызывающе взглянула и пошла плясать. Она явно чему-то радовалась, что-то ее взбудораживало, горячило, смешило. Так, наверно, бывает с человеком, когда после томительного одиночества он снова попадает в людское общество. Кешка сдержанно усмехнулся, а Степка выделывала перед ним замысловатые коленца, притопывая мягкими, просмоленными броднями.

— А ты и вправду чокнутая.

— Чего-о?

Задыхаясь от неуемной радости, пьянея от вихревого пляса, Степка не устояла и повалилась в траву.

— Чокнутая, говорю, — повторил Кешка. — Ненормальная. Одним словом, артистка.

— Еще и не так умею, — немного отдышавшись, призналась она. — Шаманить умею. Камлать. Здорово я камлаю, малыши пищат, боятся, а я: у-у-у... фу-фу-фу... ха-хо-ха... А ты... ты, однако, ничего не умеешь, — сказала она, давясь смехом. — Ты вот и вправду чокнутый. Честное мое слово!

— Какой уж есть. В артисты не собираюсь.

— А тебя не возьмут в артисты-то. Кому ты нужен такой-то? Неловкий и длинноногий. Нет, ты и правда смешной, глазастый шибко. А ишо нос у тебя широкий, как мой бродень, — показала она на свои широконосые обутки. — А уши — смехотура! Лопухи настоящие... А вон и дед Кайла плывет!

Она встрепенулась и вприпрыжку помчалась к реке. Над лугом желтым тюльпаном мелькало ее платье и, ликуя, колокольчиком звенел голос.