Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 7)

— Тогда в чем?!

— А в том, что несурьезный ты человек, Кешка, — ворчливо и хмуро продолжал дед. — Пустоцвет. Пикулька зеленая. С нее, с пикульки-то, даже пчела ничего полезного взять не может. Живешь в каком-то дурачестве. Одно слово: шалопут! И доверять важное дело такому человеку — нет, никак даже невозможно, потому и отвергают тебя. Ты ведь, поди, и там петушишься, как передо мной. Покуда тебя за хвост не сцапают, ты не отступишься. Морда в крови, а ты все наскакиваешь. И суетишься, и мечешься, как суматоха какая: туда — сюда, направо — налево... Нету в тебе генеральной линии, Кешка. И в кого ты уродился у нас такой?

— В тебя! Все говорят: вылитый Силуян! — выпалил Кешка.

— Говорить все можно, язык-то — он без костей. Суматохой я никогда не был.

— А ты думаешь, ежели бы мне попался провокатор или другой опасный вражина, я бы сплоховал? Не сумел бы управиться с ним?

— А я и не управлялся с ним, с провокатором-то, руки не стал поганить.

Силуян погрузился в молчаливое раздумье.

— Как не управлялся?

— А вот так. В лес пришли по согласию — промеж нас никаких личных счетов не было. Состояли в одной ячейке, и расхождений вроде не наблюдалось. Только работу вели разную. И когда все его подлые делишки узнались, тогда я и понял: не товарищ он. Волк в овечьей шкуре. Все это я и выложил ему начистоту там, в лесу. Предатель, говорю, ты, Иуда Искариотский, подлец и негодяй последний. Мы, рабочие люди, ведем борьбу с царизмом для того, чтобы справедливость на земле воцарилась, а ты?.. Не будет тебе места на земле, политой святой кровью рабочих. Не позволим тебе топтать ее погаными лапами... Подал ему револьвер и сказал: сам нагадил, сам и суди себя, а я за деревом постою...

— Он бы мог и в тебя пульнуть из твоего же револьвера.

— Не мог он этого сделать. Да и я не такой дурак был, как ты думаешь. Силенки у меня было поболе, чем у него. Мозглявенький он человечишко-то. Так что партийное поручение я исполнил честно и благородно и рук своих не опоганил.

— А мне вот никаких поручений...

— Да ведь тогда время другое было, пустая твоя головушка, — дед сердился и не замечал, что дергает вместе с лишними и нужные корешки моркови. — Главное дело, режим был ненавистный народу. Против этого царского мордодержавия и восставали. Нынче совсем другое дело, и, ежели каждый сопляк полезет в драку по своему глупому усмотрению, что тогда станет? Анархия. А в военное время анархия — штука страшная. Раз война, должен быть порядок и никакого самовольства.

— Ну а мне-то как быть?!

— Как быть? Жалко мне тебя, но... — дед наконец заметил, что вместо прореживания он занялся «сбором урожая», выругался и, отряхнув руки, сел на межу. — Язви ее, мать ругаться станет. И ты тоже хорош — видишь и помалкиваешь!

— Что «но»? — не слушая, твердил Кешка. — Что означает это твое «но»?

— Видишь, какая штука: народ валом поднялся и всем нашлось и место, и дело — всем и каждому, и не только там... Почитай газетку: девчушки-комсомолки, ребятишки, помене тебя, однако, — в колхозах чуть не главной силой стали. Понимаешь? Сутками с поля не уходят, како сутками — неделями! И про гулянки, про игры забыли: урожай спасают. Все надобно убрать — без хлебушка долго не навоюешь. Может, и тебе, а?

— Нет уж, дедуня! — вскрикнул Кешка с обидой. — Пусть там девчушки и пацаны управляются. Я думал, ты другое мне скажешь. Непонятный ты человек стал, дедуня. Ну проясни мне, пожалуйста, где это мужики в военное время снопы на полях вязали да бабки ставили? В какую историческую эпоху было такое дело?

— Так ты же...

— Неважно. Я — гражданин мужского пола. Война, дедуня, — мужское дело от природы, и тут уж нечего придумывать всякое. Девчонки в куклы играют, мальчишки — в войну. Каждый мальчишка, как только навострится ходить, сразу глядит, где бы ножик спроворить, либо ружье игрушечное, либо коня. Куклу он возьмет, чтобы футболить ей.

— Н-да... — проворчал дед. Он, конечно, понимал Кешку, сочувствовал ему, но помочь — этого он уже не мог, это было выше его сил и возможностей. Помолчал и сухо молвил, поднимаясь: — Задача... Тогда жди своего часа и не пори горячку. Не торопи жись, парень, она не любит, когда под микитки ее подталкивают. Ее не обманешь. Жись-то... — Из-под широкой ладони он поглядел на мглистое небо, почесал поясницу. Под солнцем львиная шевелюра его как бы оживала и золотисто поблескивала. А когда солнце скрывали облака — золото пропадало, лицо густо смуглело и шалый ветерок, озоруя, зарывался в голубые седины его внушительной головы. И хотя годы успели слегка пригнуть и ссутулить деда, а ноги чуть подогнулись, как у старого боевого коня, и солдатский ремень уже не стягивал гибкую талию, а слабо держался под животом, он все еще был красив в этом своем голубом убранстве. — Был бы я в твоих несовершенных годах, Кешка, да на твоем трудном положении — подался бы в тайгу, — решительно сказал он. — Право, а чего киснуть?

— Была охота!

— Эх ты, баклан с дыркой, «была охота»... Чего ты в таком деле понимаешь? Сейчас вот она и есть самая-то охота: на овсах выводки косачей держатся. На солонцах, глядишь, и коза встренится, и марал дорогу перебежит. А рыбы по таежным речкам — бездна! И время там бежит скорее, чем здесь. — Дед опять поглядел на небо, прислушиваясь к покойному шелесту листвы старых ранеток. — Плохая погода не предвидится. Точно предсказываю. Так что думай. С провизией, сам знаешь, дела у нас неважнецкие и запасов никаких. Что касаемо войны — она, милый человек, похоже, еще вся впереди.

— И что же теперь, прятаться от нее?

— Ты не ершись! Про дело толкую, слушай, — упрекнул дед. — Приятель у меня есть, всю жизнь он в тайге живет... Может, катнешь к нему? Поклон от меня. А? Обрадуешь человека.

— Кто он?

— Старинный дружок, боевой товарищ.

— Боевой товарищ?

— Партизанили вместе. Проводниками были у Щетинкина и Кравченко, в Урянхай выводили их. Уж я знаю тайгу, а он и того лучше. Следопыт природный.

— А мама как?

— Новое дело!.. Чудной же ты, Кешка. Ей-богу, чудной и ишо глупый. На войну собирался тайком удрать, а тут сразу и про маму вспомнил. Ну и солдат. Испугался? Раз я в дело встреваю, все будет как надо. Огонь на себя беру.

И пожалуй, первый раз за многие дни горьких неудач Кешке показалось, что не всё вокруг него так обманчиво и скучно, и не все, оказывается, желают ему только плохого. Испытующе поглядев на деда, он швыркнул носом, кивнул головой и пошел собираться в дорогу.

Степка

Наверно, уже никто не знал, как звали этого старого хакаса, хотя все, кто проезжал по здешним местам, обязательно останавливались на его заимке: геологи, охотники, пограничники — все находили тепло и уют возле убогого очага. Хозяина называли просто и непонятно: дед Кайла. И наверно же все знали, что Кайла — это не дед и даже не человек. Это — речушка, порожистая, капризная, порой злая, а местами кроткая либо совсем обмелевшая — впрочем, как всякая малая таежная речка. На ее берегу стояла изба — одинокое строение на многие сотни верст глухой горной тайги. Стояла она на бугре, среди камней и лиственниц. За пряслом небольшого огорода, отвоеванного у леса, начинались заросли кипрея, малинника и черемухи. А дальше — тайга, горы, а еще дальше, как исполины из чистого серебра, подпирали небо гольцы. От избы к речке спускалась тропинка.

Кто дал реке такое странное название — Кайла? Может, шаромыга золотоискатель, обессилев от голодухи и неудачи, бросил в безымянный ручей свое орудие — кайло? А может, совсем наоборот: где-нибудь там, в верховине этого ключа он сказочно разбогател, ударил в дикой хмельной радости кайлом в землю, и забилась из-под стального клинка ключевая вода. Забулькала и покатилась по тайге? А он, этот удачник, не мог ничего сказать от счастья, обезумело заорал на всю округу: Кайла-а-а!.. Так, может, и родилась речка, так получила свое имя.

Возле заимки всегда царила первозданная хрупкая тишина, пахло смолой и медом. К вечеру всю падь заваливало густым теплым туманом, и тогда от каждого камня пахло уже не медом, а грибами и соком перезревших ягод. И все вокруг становилось тяжелым и неподвижным, даже у ветра не хватало силы раскачать отяжеленные волглым туманом деревья.

Кешка уже больше часа шел по лесу — попутная полуторка подкинула его только до совхозной фермы. Проселок здесь оборвался и начинался зимник, обычный таежный зимник, зараставший с весны травой и кустарником.

— А правду дедка сказал — хорошо здесь. Здорово хорошо, — вслух подумал Кешка, поглядывая то на огромные, в два-три охвата, стволы сосен и кедров, то на вершины, устремленные в безоблачный простор неба. Мешок, словно горб, прирос к его спине и постоянно за что-нибудь задевал. Ружье нес он в руке, чтобы готовым быть, если из-под ног выпорхнет птица или выскочит заяц. Птицы выпархивали, выскакивали зайцы, но Кешка, похоже, и не думал испытывать свое охотничье счастье — шел и мурлыкал что-то беззаботное и веселое.

«Эврика! А быть может, дед Кайла знает такую траву или корешок? — осенила его радостная догадка. — Может, знает такое тайное растение — помажешь его соком, и все: кожа чистая, как у младенца? А?! Спрошу, обязательно спрошу. Таежники — народ дошлый. Про всякую травку столько тебе наскажут, что и не подумаешь. От всех болезней сами лечатся, без докторов. Заявлюсь я тогда к товарищу майору и покажу руку: глядите!..»