Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 6)

За посетителем закрылась дверь. Дубровин отошел от окна и сказал:

— Ты напомнил ему о Пьере Безухове. Конечно, он знаком с ним. Знаком потому, что и своя-то жизнь у него пока... как бы тебе сказать, тоже вроде из книги вычитана. Настоящая жизнь всегда проще, а придуманная — трудна для понимания и ненадежна. А вот поверить, что он думал о Пьере, когда собирался писать Верховному, а тем более — когда решился идти сюда, этого я не допускаю. Примеров на этот счет у него достаточно и без Пьера. И самых что ни на есть современных. Что же касается чистой идеи: «Погибнуть или прекратить страдания всей России», — она была высказана задолго до Пьера и не раз привлекала к себе отчаянных смельчаков. «Смертию смерть поправ» — вот конечный христианский вариант ее. Мишель Лунин, отчаянно храбрый декабрист, в свое время тоже писал прошение главнокомандующему и просил послать его парламентером к Наполеону. В момент церемонии подачи пакета он бы всадил в сердце узурпатору кривой мавританский кинжал, который припас для этой цели.

— А что командующий?

— Война есть война, Костя, и старик Кутузов хорошо знал ее законы. Знал и то, что без смельчаков и героев войн не бывает. Но он мудростью и волей своей умел охлаждать горячие головы. Можно, конечно, подумать, что Лунин — избалованный судьбой рубака, забубенная головушка, которая не дает покоя ногам. Можно, конечно, и так подумать — он ведь еще раньше мечтал укатить к Боливару, в Южную Америку. Но были ведь и другие. Однажды к генералу Ермолову явился безвестный тамбовский городничий Александр Фигнер. Пришел темной осенней ночью — такие дела всегда возникают почему-то ночью. Запомни это. Заявился и сказал, что он принял решение убить Наполеона. Ни больше ни меньше. У Фигнера было пятеро малолетних детей. Пятеро!.. У Ермолова он просил совсем немного: не забыть о его детях. Больше ничего. Да разве только Лунин и Фигнер?! Многие тогда считали, что единственная причина всех страданий народа — Наполеон, убить его — и все сразу изменится.

— А Ермолов, что он?.. Поддержал Фигнера? Согласился?

Морозов, кажется, забыл обо всем и только слушал. Не часто ему приходилось разговаривать с Дубровиным на темы столь отвлеченные от конкретного дела.

— Ермолов, что говорить, — личность сильная, привлекательная. Молодежь постоянно вилась возле него, и не всякая молодежь — умные, решительные ребята были ему по душе. Но он в то время был начальником штаба, и такие вопросы решать без командующего не мог. Доложил Кутузову, тот выслушал, справился, здоров ли Фигнер и не бывал ли он случаем... Ну, сам понимаешь. Обсуждали и так, и эдак — задал им городничий задачу. Тогда ведь к партизанской войне в русских военных «верхах» отношение было совсем недоброжелательное, а тут вдруг такое предложение... Кутузов сам не пожелал разговаривать с Фигнером, но и не оттолкнул его. Старик был уверен, что этого молодца просто так не урезонишь, потому и распорядился, чтобы Ермолов дал под его начало группу отчаянных диких казаков, и пусть-де он что хочет, то и делает, только... не с Наполеоном. Упаси бог!.. Партизаны Фигнера отличались бесстрашием и дерзостью. Сам Александр Самойлович владел несколькими языками, это помогало ему проникать в колонны французов и даже в их штабы. Так что, Костя, все это уже было.

Даже донской атаман Матвей Иванович Платов и тот впал в соблазн легкой победы: объявил, что он принял решение отдать в жены свою дочь Марию и 50 тысяч золотых червонцев приданого тому, кто доставит ему Наполеона живым или мертвым. Вот так, дорогой товарищ. — Дубровин поглядел на часы. — А насчет его письма я не сказал умышленно. Не успокоится он, таких ребят покорить словом — задача почти несбыточная. Их поступками руководят чувства. И Кешкой, к сожалению, управляют пока те же самые силы.

— И как же теперь?

— Допустить, чтобы он еще раз удрал из дому, нельзя. У матери, поди, горя и без него в избытке.

— Конечно, — согласился Морозов. — Правильно. Разрешите мне поговорить с ним, Василий Андреич? — совсем неожиданно заявил он. Дубровин удивленно поднял глаза, но Морозов поспешил уточнить: — Пожалуйста, не подумайте... Ведь разговаривать с ним, как понимаю, так или иначе придется. Вот и поговорю с вашего разрешения. — Склонив по-мальчишески набок голову, Морозов ехидно заулыбался. — Однако вы и меня не взяли бы с собой в разведку. Да, Василь Андреич?

— Ты тоже горяч... Ну, это уже другой вопрос. Иной раз я, может, и себя бы не взял в разведку-то, воздержался... Запомни, дружище, дело это слишком нешутейное... — привычно оборвал фразу и умолк, почесывая карандашом седеющий висок. — В тайге, говорят, опять дезертиры появились, — сказал он уже в другом настрое. — А может, и не дезертиры. Когда идет война, люди настороже и без всяких там разграничений причисляют к дезертирам всех бездельников и бродяг, какие попадаются на глаза. Не на передовой, значит — дезертир. Тут и вся логика. Однако, что бы там ни было, надо разобраться на месте. Завтра придется тебе съездить. Задание будет приготовлено.

— Я хоть сегодня. И думаю, что одно другому не помешает, — опять он напомнил свою просьбу. — Вернусь и поговорю.

— Ну что же, попробуй. Может, я не произвел на него нужного впечатления, а тебе, бог даст, и повезет... — Дубровин загадочно ухмыльнулся и склонил голову над папкой с бумагами.

Неожиданное предложение

В доме все уже разошлись по своим делам, и только двое сидели за столом у миски с картошкой. Эти двое — дед Силуян и Кешка. Картошка мелкая и пока еще жидковато-водянистая, но сейчас это едва ли не самое желанное блюдо на семейном столе. Макнув в солонку картошину, Кешка причмокивал губами, будто сперва целовал ее, а потом уж с наслаждением отправлял в рот. Дед, насытившись, вздыхал и шевелил усами. Он, кажется, собрался поговорить с внуком, но ему что-то мешало. А тут еще Настя принесла со двора ведро с водой, бросила на пол мокрую тряпку и сказала:

— Пол стану мыть.

— Ни раньше ни позже — приноровила, озорница! — проворчал дед и кряхтя вылез из-за стола.

— Это чтобы нас с тобой из избы вытурить.

— Конечно! — подзадорила Настя. — А вам, ваше величество, пора отбыть в очередь, — с притворством раскланялась она перед Кешкой. — Маманя наказывала: кровь из носу, а чтобы к обеду хлеб был на столе — она с работы придет. А кроме того, соседка по секрету сказала, что на рынке, в маленьком магазинчике, керосин будут давать сегодня, а на железнодорожном базарчике — мыло хозяйственное и соль. Так что, ваше величество, будьте настоль любезны произвести сии закупки, крайне необходимые двору вашего величества. Достаточно ли я, ваша верная подданная, разъяснила свои мысли?

— Можешь не рассыпаться, уяснил, — мрачно ответил Кешка.

— Весьма признательна.

Настя стройна, голубоглаза и светловолоса, как русалка. От своего братца Кешки отличается не только возрастом — она на год моложе его, но главным образом тем, что никогда не предается хандре, несбыточным мечтам и уж тем более — не психует. Это, наверно, потому, что ей страшно везет в жизни. Везучий она человек. Стоит ей чего-нибудь захотеть — и пожалуйста, как по щучьему велению! Захотела Настя понаряднее приодеться к Первому мая, мать отдала ей свое поношенное платье, и Настя сшила из него модное платьице. В доме все довольны Настей, и она довольна всем и всеми. Вот только война и потери близких... Но война — горе общее, и Настя, поняв всю неизбежность его, старалась делать так, чтобы облегчить трудную жизнь матери, чтобы в их довольно ветхом доме, доживавшем свой деревянный век, не нарушался тот неизвестно кем установленный и согретый добрыми сердцами уклад жизни, а главное — уважение и любовь друг к другу. С Кешкой они жили дружно. И сейчас ему вдруг захотелось поговорить с Настей, услышать ее сочувствие — да, именно искреннее, душевное сочувствие, потому что он был уверен в своей правоте. Но как можно серьезно разговаривать, когда она моет пол? И Кешка, вздохнув, пошел в огород вслед за дедом. При явных неудачах Кешка старался убедить себя в том, что у него есть еще надежда: на письмо ведь ответа пока не поступило.

— Ох, парень, каленая твоя голова, не глянешься ты мне. Совсем не глянешься, — присаживаясь у грядки моркови, сказал дед Силуян. — Не то шибко отлупили тебя, не то хворь какая скособенила — не пойму. А чую, что не совсем ладно. У Настенки — у той ничего не заметишь, а у тебя братец, вся душевная смута, как чиряк на носу, всему миру напоказ прет.

— Не могу, деда, сидеть тут. Тошно, понимаешь? Чем я хуже других! — Он сел в траву и чуть не плакал.

— Дело это сурьезное, Инокеша, и жить одним днем в такое время — и негоже и грешно.

— Ну чем я хуже Саньки Путинцева — его пожалуйста, а меня чуть не пинком в зад?!

Дед, морщась, покачал головой и спросил:

— Опять куда-то ходил?

— Ходил. Только тебе сказываю, понял?.. Забраковали. Вот из-за этой кляксы, — он вытянул руку и пальцами другой руки постучал по татуировке. — У других не видят, у меня заметили. У меня всё замечают!

— Им виднее, — вздохнул дед, выдергивая из буйной кудрявой зелени грядки слабые корешки моркови. — Об чем вы там калякаете, я, конечно, не знаю: но думаю, что причина не в рисунках.