Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 11)

— Как не оказалось? Сбежал?

— Точно сказать не могу.

Дубровин выслушал Морозова с беспокойством, как если бы рассказали ему не о чужом Кешке, а о его родном сыне. Однако уточнять и переспрашивать он почему-то не стал: вышел из-за стола, прошелся по комнате, поглядел на часы и сказал:

— Перловка в столовой, поди, уже разопрела. Пойдем-ка подзаправимся. Талоны у тебя есть? Ну вот и чайку попьем...

Рыжий

Кешка проснулся сам, в избе было душно и сумрачно. На оконном стекле что-то звенело и трепыхалось. Он пригляделся и увидел кота, который, встав на задние лапы, пытался поймать на стекле бабочку. «Раз уж кот начал охоту, пора и мне в путь-дорогу», — подумал он. На полу, чуть не у порога, храпел дед, в переднем углу, на широкой лавке, свернувшись калачиком, спала Степка.

Когда он выходил из избы, дверь скрипнула, а под ногами, шаркнув, осела половица, но никто из обитателей избы не пошевелился, даже кот не оставил свою добычу и не повернул головы. Кешка подошел к речке, умылся. Тишина. Слышно, как шуршит туман, сползая с хребтов в лощину; густой осочник полег от тяжести холодной росы; вода в речке казалась чернее смолы, но на перекатах уже резвились хариусы; по берегу бегали и посвистывали кулики. Светало быстро, а еще быстрее пробуждалась жизнь, тотчас же давая о себе знать звуками, красками, запахом. Кешка вспомнил вчерашний разговор с дедом о том, в какую сторону лучше идти. Подумал, захотелось обойтись «без нянек» и самому выбрать маршрут. Вынув из патронташа три патрона, зарядил ружье, вскинул на загорбок заплечный мешок и пошел.

Чем дальше уходил он от заимки Кайлы, тем худосочнее становились травы, больше камней и бурелома. И деревья здесь казались ниже ростом, коренастей и ветвистей. Кешка шел не по-охотничьи, а обычным шагом, каким топал по своей Партизанской улице. Птицы и звери, чуя неопытного охотника, срывались так далеко, что Кешка не видел их, а только слышал треск сучьев да хлопотню крыльев. «Пусть летят...» — подумал он, когда услышал сперва тревожный вскрик клушки, а за ним шум поднявшегося из травы выводка молодых косачей. Даже ружья не вскинул — заряда пожалел, будто там, куда он шел, был сказочный край непуганых птиц.

Взошло солнце, а он все шел и шел: взберется на гору, постоит на скалистом карнизе, отдышится и опять спускается в распадок. На солнечных склонах птичий праздник. А сколько ягод под ногами — бог ты мой! Кешка никогда еще не видел такого богатства. Поспела красная смородина, ее кусты красным-краснешеньки, как жаркие костры, разложенные по косогору. А ягоды черной смородины кажутся каплями смолы, подернутыми сизым дымом. На самой земле — земляника, в тени — костяника, раскиданная алыми брызгами... Кешка присел к кусту смородины и принялся обирать ягоды. Еще вчера, когда он шел по тайге, почувствовал, что она дурманит его, он пьянеет от ее вечного гула, от ее запахов, хочется прилечь и подремать. И сейчас он съел горсть ягод, и его потянуло ко сну. Сунув под куст свое снаряжение, он вытянул ноги. Сквозь налитые густым соком ягоды, свисавшие с куста, на него светило солнце и приятно расслабляло его. Всюду жужжали шмели, пчелы. А потом словно что-то живое и мягкое улеглось ему на глаза, и он уснул.

Спал он всегда крепко. Сны, если они и случались когда-нибудь, он забывал еще не просыпаясь. В этот раз ему ничего не приснилось. Укусила муха или слепень, он открыл глаза и чуть не закричал. Перед ним сидел человек. Должно быть забывшись и не поднимая головы, он старательно и пока безуспешно нажимал то на хвостовой рычаг Кешкиного ружья, то на переводные кнопки ударного механизма — ружье было безкурковое. Кешка сразу сообразил, что за человек возле него. Внутренне сжавшись от страха и как бы в упреждение опасности он сильным ударом ноги толкнул человека, сидевшего к нему спиной. Тот, вскрикнув, кувыркнулся и ударился головой о ствол дерева. Ружье выпало из его рук. Кешка как рысь кинулся на него. Противник был меньше ростом, но отбивался он изо всех сил с отчаянным ожесточением, однако внезапность нападения подломила его силы, и Кешка, изловчившись, подмял его под себя, схватил за горло и припер к дереву. Вытаращив глаза и задыхаясь, противник пытался крикнуть, но Кешка, озверев, все сильнее давил ему на горло.

— Что, вражина, — сцепив зубы, рычал он. — Что-о?.. — стукнул затылком о дерево, еще раз, затем оттолкнул его от себя.

По перекошенному злобой и страхом Кешкиному лицу текла кровь, руки дрожали. Его противник судорожно хватал ртом воздух. Заросшее рыжей щетиной лицо его было серым, как мешковина.

— Пристрелить тебя, гада?! — закричал Кешка, снова овладев ружьем.

— Не надо стрелять! Не надо... Не стреляй!.. — Рыжий отплевывался кровью. Из обезумевших от страха глаз хлынули слезы. — Не надо стрелять! Успеешь... Ты кто? Кто ты?.. — он встал на колени перед Кешкой и повторял одно и то же. Кешка отполз от него, как от чумного, и с презрением сказал:

— Сволочь! Заладил одно: «Кто ты? кто ты?» Да я такой же, как и ты! Ржавчина. Плесень. Оборотень!.. — вырвалось это как-то помимо его воли, неожиданно и грубо, точно ругательство. Сказал и замолчал, слизнув с губ сукровицу. Теперь их разделяла лужайка, полтора метра истерзанной земли, они лежали друг против друга и тяжко дышали, как загнанные псы. Помятые, всклокоченные, вконец обессиленные. И кого из них крепче тряхнул батюшка-страх — нельзя было сразу понять.

— Прости, браток. Прости... — прохрипел Рыжий, и в голосе его звучала надежда. — Так я и думал, потому и... Не хотел я тебя трогать, не хотел, честно говорю... — Он с облегчением вздохнул и привалился к дереву, лицо его постепенно розовело, обретало разумное выражение. — Свежий, чистенький еще... — бормотал он, с завистью разглядывая Кешку. — Как из бани... Ловко же ты подмял меня, врасплох сцапал. Здоров, как буйвол, а с виду жиделяга... Откуда взялся?

— А тебя это очень интересует? Любопытный какой.

— Не любопытный, нет, — хлюпал окровавленным носом Рыжий. — Здесь не допрашивают. Любопытничать станешь, не только нос — башку отхряпают. Не любопытство — дурь-матушка. Не подумай чего плохого. Не-ет...

Ему не больше тридцати. Когда-то, наверно, это был крепкий среднего роста парень, ловкий и сильный, но теперь... Бесцветные, точно выгоревшие на солнце глаза. Когда он поднимал их, Кешке казалось, что перед ним сидит слепец: они ничего не выражали. «Вот какие вы, господа дезертиры... — подумал он. — Надо же, если бы этому рыжему гаду удалось сдвинуть кнопку предохранителя на ружье, он сейчас ликовал бы, как дикарь, который наконец придавил какую-то живность. Может, плясал бы от восторга и радости. А меня? Меня бы куда-нибудь в болото или в яму...»

— Имени здесь не спрашивают, — продолжал Рыжий, как бы поучая Кешку. — Пошатаешься месяц-другой и забудешь, кем ты был и как тебя звали. Рыжий — и конец. А кто ты, лошадь или собака — все одно. Клички хватает. А что у меня здесь, — он приложил руку к груди, — один я знаю.

— А что все-таки?

— Никому дела нету.

— Не думаю, что там у тебя что-то драгоценное и светлое. Тоже мне... — Проверил заряды в патронниках. «Что с ним делать? — подумал он. — На заимку отвести, а там — проводить с попутчиками в милицию. Его видать: законченный паразит. А солнышко-то где!.. Всю мою охоту сорвал, гад...»

Притулившись спиной к стволу дерева, Рыжий шмыгал расквашенным носом. На Кешку поглядывал выжидательно, с какой-то жалкой собачьей покорностью.

— Горбыль, вот так оно...

— Что это значит?

— Звать так стану тебя. Это точно... — и, облизав запекшиеся губы, спросил: — Пожевать у тебя не найдется? Хлеба корка или сухарик — поищи, браток. Давно хлебушка не ел...

В котомке у Кешки почти целая буханка хлеба и несколько сырых картофелин. Дед Силуян положил и сказал: «Это трехдневная пайка... Задержишься подоле — сам добывай, на государство и на меня не рассчитывай».

— Как это ты живешь, бродяга! — выругался Кешка, развязывая котомку.— Ровно на прогулочке: ни мешка, ни ружья.

— Так и живу. Ягодами питаемся, как глухари, кедровыми орешками, грибы жрем во всяком виде. Ружья у меня нету, а этим чего добудешь, — он показал из-под гимнастерки нож. Кешка поежился: не скрути он его так ловко и быстро — неизвестно, как и чем бы закончился их поединок.

— Ничего, скоро и я добуду железную мешалку, — с уверенностью сказал Рыжий. — Только не такую хитромудрую, как у тебя, — меня не устраивает такая. Карабин или автомат.

— Где это для тебя припасли автомат-то?

— Не припасли. Доходит у нас один. Дня через два загнется. На той неделе его подшибли...

Кешка развернул тряпицу, в которой была буханка. Рыжий глядел на него, слегка подрагивая от нетерпения. Глаза его были уже не бесцветно-мутными, а красными, как у голодного зверя. Кешка как бы нехотя отрезал ломоть и подал ему.

— Спасибо, браток. Великое спасибо тебе, — забормотал Рыжий, прижав хлеб обеими руками к груди. — Бог спасет... Ты, оказывается, не такой страшный... добрый ты, жалливый. Это попервости... Таким же станешь. Таким...

— Несколько картошин могу уделить и соли.

— Сделай милость. Соли... Забыл я про соль...

Рыжий кусал жадно и торопливо, давился, словно крал эти глотки́. Руки дрожали, по бороде текли слюни, а из глаз — слезы. Он, кажется, ничего не видел перед собой, кроме ломтя черствого хлеба.