Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 12)

— Во-о-олки, — зло процедил Кешка сквозь зубы.

— Правда твоя — волки. И ты завтра станешь волком. А может, медведем... С ружьем-то можно и по-медвежьи жить.

Хлеб он проглотил тотчас же, потом долго икал, напрягаясь всем нутром. Картофелины и соль, завернутую в клочок газеты, упрятал под гимнастеркой.

— Похлебку сварим, кусок козлятины у нас оставался. А хлеба вот нету. Покуда нету... Как там житуха-то? — повеселев, спросил он, словно повстречал давнего друга. — Война-то как — не скоро прикончится?

— Сходи — узнаешь!

— Спасибочко. — Он уставился в пустоту опять уже поблекшими и бездумно жестокими глазами. — Обожду немного... К нам прибиваться станешь или как?

Кешка почувствовал, как в груди у него что-то больно сжалось. Хотелось кричать во все горло, махать кулаками и наговорить такого... Но что-то туго и крепко держало его и за руки и за язык тоже.

— Не стану! — зло сказал он. — Поищу что-нибудь получше.

— Гляди, гляди, Горбыль, — косо поглядел Рыжий. — Не прогадай смотри.

— Выгоды не ищу и гадать не гадаю, — чуть не взорвался Кешка. — Мне надо бы изуродовать тебя, чтобы ты в другой раз умнее был, а я, дурак, размяк, слезы тебе утер...

— Я прощения у тебя выпросил и спасибо сказал.

— А что мне от твоего спасибо и прощения — из них ни шубы не сошьешь на зиму, ни пимов не скатаешь.

— Это да, это так, — пробормотал Рыжий.

— А мне покуда и одному не тошно, что дальше будет — поглядим. Может, подшибут, как того дружка вашего.

— Может, все может. Лейтенант тут один крутится. Прыткий, настырный такой. Все ему надо знать. Ну да ничего, бог даст, обойдется. Один такой горячий недавно того...

— Ну что же, Рыжий, прощай! Иди да не делай глупостей! Попытаешься еще раз ружьишком моим поинтересоваться, уложу гада! Понял?

Рыжий робко отошел на несколько шагов. Постоял за деревом, выглядывая и следя за тем, что задумал Кешка, затем рванулся и побежал, выписывая между деревьев зигзаги.

Охотничья разведка

Дед Кайла в последнее время редко уходил далеко от заимки. Старость все крепче привязывала его своими недугами к теплой избе. А когда схоронил бабушку, ему показалось, что лесные боги разгневались на него и никогда уже не станут добрыми, какими были всю жизнь. Он даже стал думать, не бросить ли заимку, не перекочевать ли на рудник, поближе к детям и внукам. Но тут пришла Степка, и опять все пошло по-прежнему. Правда, и после ее прихода на заимку он не рисковал уходить далеко от дома, больше занимался своим нехитрым хозяйством да ловил в речке таймешат и хариусов. О таежных шатунах и бродягах был наслышан, но не боялся их, уверив себя в том, что его заимка для них заказана — она стояла почти на большаке. Как-то дед Кайла повстречал одного «лешего», так назвал он его про себя. Разговора серьезного не состоялось, но «леший» дал понять деду, что мир между ними будет нарушен тотчас же, как только дед отойдет от «политики нейтралитета и невмешательства».

— Ты, однако, пужать меня вздумал али что? — спросил дед, вглядываясь в заросшее лицо «лешего». — Если-ф ты задумал припугнуть — то я не боюсь, паря.

— А так ли, старина?

— Однако, так. Я хозяин здесь, а ты кто? Ты — налетный гость. А гостям, сам знаешь, загуливаться нельзя шибко. Погостил малость и — дальше.

— Как понимать это прикажешь?

— А так... — дед помешкал чуток и сказал: — Места наши для вас неподходящие... Ну, а если-ф ничего лучшего не сыскал, то советую заимку мою обходить стороной. Народ у меня постоянно — это одно дело, другое — собаки страшно сердиты. А третье дело — дети мои и вся родня там, на войне, и как же это я с тобой, с таким, якшаться-то стану? Не выйдет ничего, однако... Автомат у тебя хорош, добрый автомат, — заметил дед. — Туда бы с таким-то ружьецом. Тама-ка оно к самому делу пришлось бы, нашлась бы ему работушка...

Он больше ничего не сказал, взял за ремень свою четырехлинейку — подарок самого Щетинкина и пошел. Даже не взглянул на «лешего», как будто и не встречались.

А когда у него на заимке ночевал лейтенант Морозов, он как бы невзначай проговорился:

— А вот автоматец-то у него, однако, получше твоего.

— У кого?!

— Лешего одного встретил тово дни. Ворон-то не лови, Кистянькин.

— Трофейный, что ли?

— А бес его знает. Заместо приклада какая-то загогулина.

— Трофейный, — понимающе подтвердил Морозов. — Сам-то ты ворон не лови, дедок. Они к тебе еще пожалуют.

— Взять им у меня нечего, Кистянькин. Одни неприятности. Чего возьмешь у старика? Восьмой десяток пошел... Вот магазины, амбары золотоскупки да кооперации — это они могут пошшупать. Это им подходит.

— Правильно подметил, — сказал Морозов.

— А как же... Это само собой будет. Старик стал, а то бы... — Он вытянул ноги в залатанных ссохшихся броднях, пошлепал по ним ладонями, грустно вздохнул. — Ноженьки мои не те. Нутро в них как дупляная осина на морозе...

Много всего обговорили они в тот долгий вечер. Утром Морозов уехал, а когда на заимку пришла Степка, дед строго-настрого наказал ей не шататься далеко, а уж ежели нужда какая приневолит, брать с собой Дружка и берданку — стрелять она умела. А тут вскорости заявился новый гость — Кешка...

Дед Кайла вопреки врожденной сдержанности и привычке больше молчать и приглядываться все-таки был очень обрадован, когда узнал, что этот паренек — внук того самого Силуяна, с которым ему довелось в молодости испить из одной чаши и горя и радости. Вместе воевали, били белых, зеленых и всяких иных бандитов. Дед думал теперь о том времени и удивлялся: сколько годов прошло, сколько отшумело бед над их головами, а они все еще живы... Кешка будто связал его не только с товарищем по борьбе, но и с тем временем, с судьбами тех, кто шел с ними в одном строю. Свел и заставил думать, а сам куда-то удалился. Пошли вторые сутки, а он и глаз на заимку не кажет. Уж не беда ли случилась? А может, подшиб марала да пурхается с ним? Такая версия заставляла размышлять деда более конкретно. Его, марала-то, убить убьешь, а вот дотащить... Да что марал — коза попадется и с той, однако, маеты хватишь...

Еда стояла на столе нетронутой. Дед обедать не стал, почему-то и Степке есть не хотелось. Два раза она выходила на опушку и Дружка брала с собой. И с берданкой выходила. Слушала, не гукнет ли кто в тайге, но нигде и ничего не гукало.

А вечером, когда они сидели во дворе возле очага, Степка увидела, как их гость перешагнул через прясло. Увидела и закричала:

— Гляди, дедка! Сохатый в огород забрался!

— Еще чего скажешь!

— Погляди хорошенько. Ну и ну, оглобля березовая...

И, вскочив, побежала куда-то. Вернулась и снова уселась возле очага.

Кешка поклонился, снял ружье, котомку и, вздохнув, сел на чурбак. Длинные руки его тяжело легли на колени. Дед оглядел тощую котомку и сердито проворчал:

— Язви ее... Так и знал.

— Чего так? — недоуменно поглядел Кешка.

— А то, парень, если-ф собрался на охоту, уходи тайком, чтоб бабий глаз тебя не подглядел. У бабы худой глаз, шибко нехороший, — дед ворчал, морщился, словно сердился на весь белый свет.

— При чем же тут бабий глаз, дедушка? — не понимал Кешка.

— А при том, ты еще только бродни обувал, а Степка, язви ее, тебя со всех сторон обглядела. Я все видал, все примечал.

— Она же спала как сурок, Степка-то!

— То-то и есть — не спала. Девки — они народ дошлый, она вроде бы и дрыхнет, а свое дело в уме держит и не упущает.

— Оттого, что ты, дед, не спал и поглядывал, он и не добыл ни шиша, — весело вмешалась Степка, снимая с крюка вскипевший чайник. — А уж я — ну никак ни при чем. И глаз у меня не урочливый. Я счастливая!

Кешка тоже повеселел. Слыхивал он от старых охотников немало всяких баек о предрассудках и причудах таежников. Как-то дед Силуян сказывал ему, что один друг его, чтобы «не изурочиться», за сутки до охоты уходил из дому и ночевал в крапиве, а затем весь в волдырях отправлялся на промысел.

— Соснул бы часок-другой на сеновале, все, однако, было бы в лучшем виде, — ворчал дед. — А еще лучше в стайке спать, там, где корова либо овечка, скотиньего запаха зверь не боится. Удача — она баба с норовом, кого полюбит, а кого и нет. Не забывай этого.

Степка ушла в избу готовить ужин, она брякала посудой и мурлыкала веселую песенку. А когда в избу зашли дед и Кешка, она засветила лампу и, задернув занавески, удивленно вскрикнула:

— Господи помилуй! Кешка, пешка, сыроежка... Меткий стрелок-охотничек. Где ты так угостился?!

— Что вы имеете в виду, фройляйн?

— Эге — фройляйн! Красиво! Но ты мне зубы не заговаривай и не соблазняй такими словечками, а сказывай, где это ты? Медведь, что ли, тебя так обиходил?

Лицо у Кешки было в синяках и ссадинах, губы распухли; рукав у гимнастерки был наполовину оторван. Он и сам вдруг оробел, когда увидел себя в зеркале.

— Вот черт! — проворчал он, отстраняясь от зеркала. — И не подумал ведь, что так покарябаюсь.

— Взгляни, дедка, на этого добытчика!

— Какая невидаль, — недовольно сказал Кешка. — Ничего страшного. Полез на дерево, а сучок оказался гнилым, ну и трахнулся.

Дед Кайла отнесся к этому совершенно спокойно — чего не случается на охоте, а это пустяк: до свадьбы подживет.

— А чего смеешься? Эх, девки, девки, востры на язык. Скороговорки. Ну, чего раскудахталась?.. — дед уже начал сердиться. — Возьми медвежьего сала и помажь!