Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 14)

Кешка вскинул ружье и, почти не целясь, выстрелил. Гуран, мчавшийся первым, подскочил и, на какой-то короткий миг зависнув в стремительном прыжке, рухнул на камни. Косули, подкидывая белыми задками, умчались без вожака.

Кешка радовался и волновался, но искреннего восторга почему-то не ощущал, будто этот первый гуран не его добыча, а чужая. И вовсе не потому, что ему предстояло сейчас взвалить на свой горб эту теплую и тяжелую ношу — нет, просто ему еще раз подумалось, что руки его и глаза могли бы найти лучшее и несомненно более достойное дело.

Подошел дед Кайла. Отдышался, осмотрел убитого гурана, не поленившись, сходил на то место, откуда стрелял Кешка. Покачивая головой и что-то прикидывая, спросил:

— Пулей?

— Картечью из левого ствола.

— Да-а... — понимающе произнес дед. — Чок, однако, левая-то стволина.

— Кажется, так, — ответил Кешка и перезарядил ружье.

— Нехудо, — продолжал дед. — Больно хорошо. Я там стоял, — указал он трубкой вниз, — все видал. Умеешь стрелять. Тебе пушнину добывать, паря, самое дело промышленником тебе...

— Промышленником?..

— А как же — с таким глазом больно хорошо будет, — не уловив иронии, с какой произнес Кешка это неоднозначное слово, размышлял дед. — Глазомер у тебя добрый. Хорош глазомер...

Они спустились вниз, к роднику. Кешка принялся свежевать добычу, а дед Кайла еще некоторое время продолжал восхищаться меткой Кешкиной стрельбой. Потом привалился к нагретому солнцем камню и задремал. Даже полчаса, пожалуй, не потребовалось Кешке, чтобы снять шкуру и разделать тушку гурана. Требуху он выбросил, оставил лишь печенку — охотничье лакомство. Тяжелым ножом рассек тушку на большие куски и стал укладывать в котомку. Дед поднял голову и сказал:

— Одному, однако, тяжело будет — в мой мешок тоже клади, — сказал и опять задремал.

Завязав мешки, Кешка сходил на ключ, умылся и тоже прилег отдохнуть. Солнце поднялось высоко, растаяли красные тени, деревья и камни опять обрели свои краски. Кешку томила усталость, навалилась дремота, но сверху вдруг упал камень и прокатился мимо него. Не прошло и минуты — еще один камень скатился вниз и едва не стукнул его по спине. Потом еще. Потом наверху что-то загремело. Кешка взглянул и обезумел — прямо на них, подскакивая, катился огромный камень. Кешка сильным рывком оттолкнул сонного деда Кайлу и сам едва успел отпрыгнуть, встал за дерево. Камень, точно снаряд, пролетел мимо них и, ударившись о скалу, разлетелся, осыпав полянку градом колючих осколков.

— Мишка озорует, язви его, — невозмутимо, словно все еще не проснувшись, проворчал дед.

— Мишка? Да что вы!

— Некому, окромя его. Он до таких игрушек любитель.

— Да какой Мишка?!

— Обыкновенный: мохнатый и косолапый.

Кешка поглядел наверх — никакого мишки: крутой косогор, крепкие лиственницы, кедры местами, в вымоинах и неглубоких разломах — густой подрост. Чутко прислушиваясь, он в изумлении глядел по сторонам — никаких лохматых и косолапых. И тут он вспомнил Рыжего: «Понятно, какой это мишка... За мной, паразит, охотится, выслеживает. Как первобытный — с камнем, с булыгой. Вот и поверь человеку...»

Кайла не дремал больше, а глядел на ту гору, откуда скатились на них камни.

Но и камней больше не катилось — господствовала густая тишина и грусть, как бывает в тайге в светлый день середины погожего лета.

— Ого! — от радостного удивления воскликнул дед. — Мишки нету, а Кистянькин Морозов тут как тут, язви его...

Там, наверху, появились два всадника.

Кешка, однако, не обрадовался: не по душе была встреча с Морозовым здесь, в глухой тайге.

Разговор по душам

Они сидели возле ключа. На костре, в черном от копоти чайнике, закипала вода. Немолодой молчаливый сержант — коновод Морозова — принес несколько веток черной смородины и вместе со спелыми ягодами утопил их в кипящей воде: приятно запахло вокруг горьковато-терпким смородинным настоем.

— ...А тебя-то, Иннокентий, не ожидал встретить. Не ожидал, — сказал Морозов. — Хотя по некоторым данным, — подмигнул он шельмоватым глазом, — знал, что ты несколько дней назад отбыл в неизвестном направлении. Ну, что скажешь?

Кешка сконфуженно ухмылялся и, пряча глаза, колупал засохшие ссадины на руках.

— А чего, — заметил дед Кайла. — Тайга нынче, Кистянькин, базаром стала. Барахолка, а не тайга. Кого только тут не встретишь! Ну, себя, к примеру, возьми — как с неба свалился и мишку испугал. Ни за что осердил косолапого. Глядишь бы он, язва, ишо поиграл с нами, а вот пришлось убегать.

Морозов рассмеялся. Он был не только доволен, но и, кажется, счастлив, что повстречал этих людей. В яловых сапогах, в гимнастерке, туго перетянутой ремнями, кроме пистолета и бинокля в черном футляре, при нем был еще карабин.

— Знакомый, что ли, мишка-то? — посмеивался Морозов.

— В энтой округе, однако, все медведи — моя родня. И этот, чертолом, года три обитается тут. Свету нет — озорник. Встречаемся, бывает. Живем в согласии, даже подсобляем когда друг другу. А вот с неделю назад пришлось одного прикончить. Обокрал меня, варнак: скотину задрал.

— С ворами так и положено поступать, — подтвердил Морозов. — С ворами, с разбойниками, с грабителями и с прочими шаромыгами.

Дед Кайла, чмокая губами, поскворчал засорившимся чубуком, затем раскурил от уголька трубку и сказал:

— Шаромыги, они, Кистянькин, покамест сидят в своих норах, как шнурки[6]. Пойдет дело к осени — вот тогда они зашебутятся.

— Ну а в данное-то время? — словно бы подторапливал Морозов. — По тайге бродишь, с медведями разговариваешь, наверно, иной раз и с ними встречаешься?

Кешка, конечно, догадывался, кто такие шаромыги, но вступать в разговор не решался. Он, как всегда, стеснялся взрослых и не хотел быть в центре их внимания; просто он не мог допустить, чтобы деловые люди, перестав говорить о своем, слушали его, задавали бы ему вопросы, разглядывали бы его, удивлялись его смелости. А какая смелость? Откуда она взялась?.. Вот Ларьке и Тимошке — этим бы он, пожалуй, рассказал. Этих стесняться нечего — свои, закадычные.

— Встретить — дело нелегкое, Кистянькин, — вздохнул дед. Пошвырялся в костре, подгреб к огню огарки и угли. — Все бы, однако, ничего, только вот Астанай, слыхать, появился в наших местах. Это шибко худо... — Он умолк и задумался, поглядывая на жаркий костер усталыми глазами. — А как там, на войне-то? — спросил, будто это имело прямое отношение к их разговору.

— На войне плохо, дедок, — потянувшись, сказал Морозов. Он прилег недалеко от костра, там, где сидел Кешка. Обветренное загорелое лицо его затуманилось грустью. — Линию обороны на Дону прорвал немец — теперь идет на Волгу, на Сталинград. День и ночь не умолкают сражения.

Кешка приподнял голову, мельком взглянул на орден на груди у Морозова, на две — красную и желтую — лычки за ранения, нашитые над правым карманом гимнастерки, и подумал: «Кто-кто, а он-то уж, наверно, знает, какие бывают сражения. А я баклуши бью. Завтра, пожалуй, домой справляться надо. Нечего тут...»

Потом они пили чай и разговаривали то об охоте, то о жизни, то снова о тех... Они не называли их ни по имени, ни по кличкам, ни теми, кем они были. Наверно, не хотели, чтобы Кешка понял их разговор. Дед Кайла вскоре уснул, положив под голову сложенные вместе ладони. Кешка убрал мешки с поклажей в холодок и забросал их хвойными ветками, чтобы не обсидели мухи. Он собрался было подняться на гору, но Морозов остановил его.

— Поговорить надо. Отойдем в сторонку...

Кешка закинул за спину руки, подумал: «Опять уговаривать да насмешничать станет. Думают, что я маленький и глупенький». Они уселись под лиственницей. Морозов закурил.

— Заходил к тебе, не застал дома. Поближе хотел познакомиться.

— А чего поближе-то? — насторожился Кешка.

— Да так, понравился ты нам.

— Это как... для смеха, что ли?

— Ну что ты? Честно говорю, Василию Андреичу поглянулся и мне тоже. — Щурясь от дыма, Морозов с любопытством поглядел на Кешку. — Вызов ждешь?

Кешка опешил: он не готов был к такому разговору, а тем более здесь, в тайге. Торопливо расстегнул верхнюю пуговицу на гимнастерке — ему вдруг сделалось жарко — и, выжидательно глядя на Морозова, старался угадать, не шутит ли он. Но Морозов не шутил.

— А кто вам... дома сказали, да?

— Дома ничего не сказали. Дед твой — старичок воспитанный. Знает, что можно и чего нельзя говорить.

— А я ничего и не сказывал такого-то, — сразу внес ясность Кешка и как бы обезоружил этим Морозова.

— Ты прости меня, что я прошлый раз... Помнишь, про Пьера Безухова?.. — с запоздалой откровенностью проговорил Морозов. — Не к месту получилось. Нехорошо.

— Почему же, товарищ лейтенант! — встревоженно вскочил Кешка. — К месту! Я хорошо помню — Пьер так именно и поступил.

— Да ты сядь... — поймав за руку Кешку, остановил его Морозов. — Это правильно, что он так поступил. Но мы-то ведь с тобой не Безуховы, не Пьеры. Мы комсомольцы. А Пьер — дворянин. Сейчас вот про ту войну вспоминают, сравнивают. А подумаешь: чего сравнивать? Отечественная — это верно. А наша — Ве-ли-кая! Понял? Там цари не поладили и — в драку: земли им мало, власти не хватало. А здесь другое. Здесь — быть или не быть... Понимаешь, всему, за что боролись и погибали деды, отцы да и мы тоже. Вот так! А честно говоря, будь я на твоем месте, так же поступил бы. Что смотришь? Удивил?