Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 49)

— Так-так, еда-пища, — бормотал Астанай, знобливо кутаясь в звериные шкуры. — Покой, пища, лекарства... — Он глядел на них, но, должно быть, никого не видел, ворчал, кашлял, вскакивал с места и, сделав два-три шага, снова падал на свой камень.

— Как же так... как же?! — в крайнем отчаянии закричал он, обхватив руками голову.

— А вот так, — подошел к огню Барсук, — переспим до утра и, ежели погода не помешает, уйдем из этой дыры. Подадимся туда...

«Ноев ковчег»

Целых два дня добирались Астанай и Кешка до своего нового места жительства. Барсук сперва шел впереди, а когда Астанаю стало тяжело идти, он так же, как и Кешка, держался возле него. Местами приходилось вести Астаная под руки, а то и тащить на себе. Отяжелел Астанай, даже сам не верил в то, что происходило с ним. Хотелось думать, что все это пустое дело: дойдут до тепла, сытно поедят, переспят в полном покое ночь — и нет никакой болезни. И опять он ощутит железную твердость в мышцах, зоркость во взгляде, властность в голосе — все вернется, все будет по-старому: тайга не только калечит, она, как волшебница, исцеляет от недуга и зверя и человека...

Первым, кого они встретили в подземном «ноевом ковчеге», был Липат. Потом появился Кулак, за ним — Султан. Астанай едва держался на ногах. Он уже не слышал, о чем они говорили, и стояли они будто далеко-далеко от него, в удушливом огненном мраке. Затем Липат и Кулак куда-то повели их, дорога эта была трудная и почему-то страшная. Кто-то разжег огонь, и тьма отступила. И совсем уже явственно кто-то сказал:

— Отдыхайте. А ты, паря, гляди у меня, чтобы порядок... Прочеремонились, язви их... Кабы вовремя, однако, и хворь не привязалась бы так крепко.

— Может, в баньке погреться да попариться, а? Заодно санобработочку пройти. У вас, поди, бекасов[14] поразвелось тьма-тьмущая?

— Оставь. Завтра, — распорядился Кулак, и все ушли.

Кешка соорудил из елового лапника и сена, кем-то заранее натасканных сюда, лежанку и уложил на нее совсем расхворавшегося Астаная. «Плохо, шибко плохо, — подумал он. — Не вздумай умереть, дедок».

Здесь, как и там, в пещере, в потемках шла своя жизнь: что-то шуршало, скрипело, где-то тихо побулькивала вода. Совсем близко кто-то свистел. Кешка прислушался.

— Что за фокус такой? — прошептал он, взглянув на деда. Астанай будто спал, а может, только пригрелся и тоже с тревогой и отвращением прислушивался к этому свисту. Кешка попытался отвлечься, подумать о чем-то своем, но свист мешал ему думать, он раздражал его. Это был не тот свист, какой вызывает тоска или радость, кто-то с большим искусством высвистывал мелодию популярного танца. Здесь, в подземном обиталище, эта мелодия звучала мрачной и злой насмешкой над всем, что рождало музыку. Кешка решительно поднялся и пошел навстречу таинственному свисту. Ощупью, не отрываясь от стены, он дошел до поворота, откуда, по-видимому, начиналась выработка в другом направлении, и остановился. Свист продолжался

— Перестань свистеть, зануда! — крикнул он и сам испугался вдруг загремевшего по всем тупикам эха. Свистун умолк. Кешка постоял с минуту и вернулся на свое место.

— Куда ходил? — встревоженно спросил Астанай.

— Да вон... свистуна призывал к порядку. Надоел хуже собаки.

— Э-э, я тебе сказывал... А кто он?

— В темноте чего увидишь? Человек, надо думать, не леший и не Юзутхан пещерный. А ты лежи спокойно, не забивай себе голову всякой шелухой. Покуда я возле тебя, будет порядок: ни себя, ни тебя в обиду не дам.

— Подь ко мне, сынок...

Он все чаще почему-то называл его «сынок», но Кешка не улавливал в этом слове ни отцовской любви, ни снисходительности. А жар опять уже лихорадил Астаная. Опять начинался бред. Но порой он вдруг замолкал — слабо слышалось лишь неровное, прерывистое дыхание.

— Прости меня, Кешка, — борясь с собою, сказал Астанай. — Не сердись, не надо.

— А прощать за что?

— Знаю за что. Помню.

— Э-э, я не держу в себе зла.

— Надо держать. Надо. Зло — оно не тяга, не пуд гвоздей, холку не натрет и в дороге не притомит. Я хоша и злой, но... умел прятать его, зло-то, под себя его подминал. А теперича... Только ты не бросай меня. Отца у тебя нету, у меня тоже ни сзади, ни спереди — никого нету... И ежели отудобею и бог Микола даст здоровья... эх и закрутим мы тогда жизню... Дельце спроворим одно и — цари мы с тобой! Завидную жись почнем, Кешка. Однако, сам бог послал мне тебя. Отступится хворь — старух молиться заставлю. За меня молятся, пущай и за тебя лбы расколачивают. Нечего... — он скрипнул зубами, кажется, дыхание перехватило, помолчал. — Все одно заставлю, гадовок! А как же... Одинова от смерти уберег меня, от ран излечил. Давай уж и это... — он закашлялся, корчась от боли. — Давай, сынок. Вот только смышления у тебя маловато, по верхам ишшо глядишь. Ох-хо, чижало дышится, однако, устал малость... А наш дом — ту пещерку — гляди не забывай. Хорошо тама-ка жилось. Не забывай, сынок. — И все-таки это молочно-мягкое слово «сынок» не ласкало, а больно обжигало слух Кешки: не нравилось ему это слово в устах Астаная. — Все тама-ка запомни, где что есть. Не забывай...

Кешка подал Астанаю ягодного настоя, согретого в очаге, тот отхлебнул два-три глотка и притих.

Приглядевшись, Кешка пришел к мысли, что здесь было далеко не лучше, чем там, и даже разволновался — наверно, это свистун так подействовал на него, — долго не мог уснуть. Думалось, что будет завтра и наступит ли для них этот завтрашний день. А наверху, как он догадывался, уже наступил этот новый день — отсюда не увидишь.

Зашел Кулак и положил возле Астаная горячую лепешку

— Покушай, Хозяин, покуда горяченькая.

Астанай, скорчившись, лежал на боку и молчал.

— Как у него дела-то? — спросил Кулак, словно только сейчас заметил Кешку.

— Бредит. Забудется ненадолго, заснет, а прислушаешься, опять несет всякое.

— Которо место болит у него?

— Откуда я знаю: не врач. Жар у него, это я вижу, рукой чувствую.

— Н-да, — вздохнул Кулак, помялся немного и отступил от лежанки в темную глубину выработки, потянув за рукав Кешку.

— Вот что, паря, — тихо сказал он. — Кто к нему ближе всех? Ну-ка скажи?

— Не знаю.

— Ты!.. Вот ты и блюди его, и слушай, что он сказывать станет. Слушай, как должно быть. И понимаешь, никому... только мне. Мы с тобой его наследники, а наследство у него, должно, немалое. Понял, паря? А не то, однако, разондравишься и разбежимся мы с тобой в разные стороны. — Он сильно тряхнул Кешку за плечо, а другой рукой сгреб на его груди телогрейку и, подтянув к себе, еще раз напомнил: — Вот так-то. Понял?

— Понять-то понял, только сказывать ничего такого он мне не сказывал. Да и в уме у него сейчас, однако, все шиворот-навыворот.

— Ну гляди. Я упредил тебя, а все, что будет дальше, увидим.

— Что услышу, скажу, жалко мне, что ли... А кто тут насвистывает без перестанку? — вспомнив, спросил Кешка. — Уснуть, паразит, не дал, всю ноченьку напролет свистел.

— A-а, это Висляй! Полудурок пещерный. Латрыга... Пущай еще разок свистнет, я ему сыграю музыку.

— Чего ты сделаешь с ним?

Кулак недобро скосил глаза на него и скрылся в темноте. Немного позже зашел ненадолго Барсук. Принес лекарство — медвежий жир.

— Намажь и хорошенько разотри. Може, полегчает в грудях-то, отмякнет...

После него приходил Липат. Затем — Султан. Они приходили, чтобы взглянуть на Хозяина и, быть может, помочь дельным советом, но задерживались недолго, торопились вроде куда-то. Потом заявился совсем незнакомый человек. Тоскливо и мрачно пошмыгивая носом, он подошел к Кешке. И хотя гость не представился, Кешка догадался — это Висляй. (Ну и скорый же на расправу Кулак!) Сутулый, долгорукий и долгопалый. Странный какой-то, будто его сняли вместе с шинелью с вешалки и поставили на ноги, как большую куклу.

— Прошу прощения, — заговорил он, с жадным удивлением разглядывая Кешку, который ему, видимо, показался непохожим на других обитателей «ковчега». — Я не знал и даже...

— Что — даже?

— Не знал, что рядом больной.

— Мы все тут больные либо помешанные.

— Можно посмотреть?

— А вы кто, врач?

— Нет, нет, я просто... — засуетился Висляй. Подошел, опустился на коленки и долго глядел на Астаная.

— Температура?

— Да, жар не спадает. Бредит...

Отпрянув чуть в сторону и даже не дотронувшись до руки Астаная, Висляй поднялся и, нервно пожимая плечами, отступил в сторону. Здесь, в густом сумраке шахты, слегка освещенной пламенем очага, он казался недобрым привидением и появился будто бы для того, чтобы сказать что-то неожиданное и страшное. И сделал это, сказал:

— Тиф!

Тряхнул длиннопалой кистью правой руки, точно сбивал с воображаемого градусника показатели температуры, выпрямился, прислонился к стенке.

— Тиф-ф?!

— А что вы так удивились?

— Удивился.

— Я полагаю. Вероятно, так и будет. Остерегайтесь, хотя...

Он поклонился и, сказав еще раз «простите», ушел, оставив Кешку в тревожном сомнении.

Интель-тинтель

«...Это уж, будьте любезны... — размышлял Кешка, недоумевая и удивляясь без меры. — Какой гусь! На «вы». «Праш-шу пращения». Надо же! Вроде и в болезнях чего-то смыслит, а сам свистит, как сыч на старой мельнице. Полудурок пещерный?.. Кулак так назвал его. И верно, что полудурок, а может, прикидывается или воображает черт знает что. Будьте любезны, интель-тинтель... Да, заковыристые дела, товарищ Саломатов, подкидывает мать-житуха. Трудноподъемные. И даже вы, товарищ Дядя, оказывается, не знаете. Вот, например, что привело в тайгу Висляя? Заячий инстинкт? Так он, однако, не той породы. Глупость, тупость, бескультурье. Да? Затрудняюсь ответить утвердительно...»