Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 48)

— Врешь! Врешь, тенятник поганый! Не верю! Омманываешь, жулик. Какая старуха? Ну, какая?! A-а... молчишь, варнак. Молчи-ишь! — и, размахнувшись, ударил парня по лицу.

— За что, дед?!

— За все! Омманул, паразит. Омману-ул, язва, — кричал он и бегал вокруг Кешки, размахивая кулаками. Кашлял, плевался, обзывал такими словами, каких Кешка отродясь не слыхивал. А когда изнемог, свалился на сенную лежанку и застонал, обхватив руками голову. Пощечина, как блин со сковородки, горячо прилипла к щеке, но еще горяче́е было в груди у Кешки: он больно кусал губы, его била неуемная дрожь.

— Не обманул, — через силу сдерживая гнев, сказал он. — С той самой и говорил, с кем велел... Зенки как плошки обливные. Бельма, зырит ими туда-сюда — лешачка, а не старуха. Сидит и шерсть перебирает. Все обсказал ей, как велел. А она... куска никакого не дала, картошки и той пожадничала — выпроводила и весь разговор. Хорошо, что Сохатый с Липатом попались... Раз я обманываю и вышел из твоего доверия — все, конец делу! — неожиданно резко заключил он. — Чего это я обманываю? Какая мне польза? Обидно даже. Уйду!

— Не уходи! — крикнул Астанай.

— Уйду, дед. Не веришь — не быть нам вместе.

— Не уходи! — Астанай быстро поднялся, схватил Кешку за руку. — Нет, нет... Не отпущу. Убью сопляка! Изничтожу, как тварь!.. — Его тоже трясло, голос осел, он упал на колени и вдруг заплакал, горько и слезно, как женщина. Кешка не понимал, что происходит. Старик вскакивал, хватался за голову, суетливо бегал, вскрикивал, как подраненная птица, и снова валился на свою лежанку и плакал.

Всю ночь они не сомкнули глаз. Припадки отчаяния сменялись безумством, и тогда Астанай опять наскакивал на Кешку с кулаками и кричал на него. А Кешка молчал — он стал спокойнее и тише и уже не отвечал на ругань бесновавшегося старика. Он вскипятил воды, испек в золе картошку, но Хозяин и не притронулся, когда Кешка предложил ему.

Только под утро Астанай успокоился и обрел прежнее состояние. Подсел к очагу, накинув на плечи полушубок. Сел на свое излюбленное место: на широкий, точно могильная плита, камень. Лицо его, так изменившееся за ночь, казалось страшным: губы кровоточили — он искусал их, глаза запухли, волосы на голове, торчавшие во все стороны, подрагивали.

— Сядь, — сказал он, шлепнув ладонью по камню. — Сюда сядь. Не трону.

— А я не боюсь.

— Ну-ну, ты шибко смелый... — Загадочно-долгим взглядом обшарил парня, затем как-то неожиданно сник и будто бы задремал, навалившись плечом на Кешку. Кешка чувствовал, как знобит Астаная, как напряглись в нем мышцы, боровшиеся со слабостью.

— Прилег бы, дедок, а я дровишек подкину. Захолодало у нас.

— Сиди.

— Тебе неможется?

— Сказал: сиди!

— Нездоров ты.

— Не знаю... Когда их посадили?

— Старуха не сказала, а я не стал спрашивать. Турнула меня так, что я без оглядки драпал. Огородом...

— А энти что?

— Сохатый и Липат?

— Да.

— Жратвы немножко уделили. Котел перли откуда-то. Баню, слышь, мастерят, от вшей хотят избавиться.

— Тебя сманивали?

— Разговору об этом не было.

— Да-а, — хрипло вздохнул Астанай и протянул к огню руки. — Что еще старуха сказывала?

— А ничего. Перво-наперво спросила, что я принес.

— Ведьма! Сатана безглазая! — Астанай вскочил и кинулся в угол. Затем упал в сено и принялся ругать на чем свет стоит «матушек», старуху и... опять Кешку. Наругавшись, умолк и притих...

Утром Астанай немного поел, выпил несколько глотков настоя шиповника: слегка прихваченных морозом ягод Кешка набрал недалеко от пещеры. Напился и снова улегся, подсунув под голову руки. Он молчал, но Кешка порой замечал на себе его долгий ощупывающий взгляд. Старика что-то мучило: он был по-прежнему неспокоен, временами вскакивал и бормотал что-то непонятное, как в бреду.

А за скальной стеной по таежным урочищам вольно гулял ветер и только что упавший снежок уже хрупко твердел, одевая деревья и камни белой, как содовая накипь, коркой. Кешка старался не сосредоточивать своего внимания на Астанае — у него было о чем поразмышлять. И он думал, пытаясь сам разобраться в запутанных переплетениях их пещерного существования. Конечно же Хозяину нездоровится — это точно, но беснуется он не только от нездоровья. И не оттого, пожалуй, что в селении подобрали каких-то «матушек», — что значат для него эти старухи?..

Кешка опять вспомнил свой последний разговор со Степкой, передавшей ему указания Дубровина: быть при нем, при Астанае, безотлучно и неусыпно. Это значит, вместе с ним переносить и физические и душевные перегрузки. Значит, нет у Кешки другого выхода, и потому надо смирить свой гнев, укротить яростную гордыню.

Астанай все сидел перед очагом и в неспокойном раздумье пошлепывал по камню ладонями.

— Иди погрейся. Посиди со мной, — позвал он Кешку. — Стужа везде. Шибко холодно. Вот она, зима-то. А? Худое дело — зима... — говорил он хриплым надорванным шепотом и будто торопился куда-то. — Не уходи, Кешка. Не уходи, сынок. Сиди со мной... На камешке посиди, вот здесь. Гляди на огонь. Гляди, как хорошо... Слушай, слушай, что говорит огонь. Он умный, огонь-то. Слышишь, а?..

Дышал он неровно, вздрагивал, Кешка потрогал его руку — она была горячая, влажная от пота и мелко дрожала. Возможно, это была простуда, полученная в дни непогоды, когда он уходил и долго где-то бродил в надежде встретить своих «матушек» или кого еще. А может, это совсем не простуда — переживания, нервная лихорадка...

«Что делать с ним? — думал Кешка. — Бросить не бросишь. Надо лечить. Поддерживать. А чем лечить?..»

Вечером в пещере появился Барсук. Снял с плеча котомку, стащил с косматой головы буденовку и подошел к очагу.

— Загораем? — спросил он, оглядевшись вокруг.

— Вот греемся, — без восторга ответил Кешка.

Укрывшись звериными шкурами, Астанай даже не потревожился. Барсук, поглядывая на лежанку, спросил:

— Чего он, конфликтуете, что ли? А может, испил?

— Захворал.

— Та-ак... Кусать-то есть ли чего?

— Немного есть. Лечить не знаю чем. Жар у него.

Барсук крепкий, мордастый, он выглядел так же, как и тогда, когда Кешка первый раз увидал его и Баптиста недалеко от этой пещеры. Борода разве только стала «лопатистей» да гуще, на ногах были уже не туфли и не башмаки, а теплые двойные лунтаи, сшитые из козьих шкур; поверх тесной форменной тужурки натянут был вылинявший, во многих местах прожженный дождевик, тоже довольно тесный.

— Жар, говоришь?

— Потрогай — узнаешь.

Барсук подошел к Астанаю и, опустившись на колени, чуть приоткрыл медвежью полость.

— Чего?! — встревожился Астанай, но, узнав Барсука, притих.

— Проведать пришел... Плохи дела, Хозяин: издохнете здесь оба, и никто не хватится.

— A-а, чего уж... — простонал Астанай.

— А то, что надо сматываться отсюдова. Вот мое слово.

— Куда?..

— Куда?! — вроде с удивлением переспросил Барсук и, не дожидаясь ответа, сказал: — А к нам, вот куда. Что глядишь? Кулак мне такую команду дал: ежели еще не издох и не попал, куда не след, тащи, слышь, его, как куль картошки. И поскорее, покуда снег не завалил тайгу. Места у нас хватит. И никто никому не помеха.

Чуть приподнявшись на локтях, Астанай уставился на Барсука.

— Ишь ты, команду дал, распорядились... А Батя? Что?..

— А что Батя? Ему до других дела нет! Не касается. И видимся мы с ним... Одинова всего и видал-то этого Батю.

— А Липатка кто?..

— Чего допрашиваешь меня? Тоже мне, прокурор! Кулак с ним якшается, с Липаткой-то, а он, сам знаешь, — разборчивый, толк в мужиках знает. Он ведь чуть что — башку отвернет и не поморщится. Вас тут, как зверей в берлоге, обложили, а вы, два дурака, сидите и ждете, когда на рогатину вас подымут. Ждите. И жрать тоже... лапу сосать станете? Мы хоть лошадей припасли с лета. А недавно Султан со своими ухорезами пару еще привел.

— И мою, паразит, увел, — вздохнул Астанай.

— Это уж с него спрашивай. А тебе я одно скажу: мудрить нечего, собирайся, а то свяжу, как барана: на загривок и айда-пошел. Это мне нет ничто, не таких таскал.

Поднявшись, Барсук встряхнулся, расправил плечи, будто и в самом деле собрался связать Хозяина. Астанай опять полез под шкуры. Несколько минут он лежал тихо, потом принялся кого-то ругать своей непонятной нерусской руганью. Затем, сбросив с себя шкуры, подбежал к очагу, столкнул с камня Кешку.

— А?! Чего молчишь? Чего?! — кричал он, сверкая обезумевшими глазами.

— Он с тобой разговаривает, а не со мной.

— Что делать станем? Что, Кешка?!

— Решай сам, дедок... Здоровье у тебя пошатнулось, а для поправки нужна пища хорошая, лекарства и покой тоже.