Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 47)

Кешка, склонившись у костра, еще раз прочел записку. Читал и чувствовал, как лицо и особенно уши наливались жаром, пойманной птицей колотилось сердце. Он прижал к груди записку обеими руками и повалился на землю; перестоялая, иссохшая под ранними заморозками трава колола ему руки, шею, лицо, но он, не чуя боли, катался по земле. Он был счастлив.

Лудильщики

Ночь выдалась месячной и на редкость светлой. С гольцов, где уже давно бушевала зима, дул ветер, и потому малый костерок, обложенный камнями, совсем не согревал Кешку. Не дожидаясь полного рассвета, он завалил камнями костер, присыпал еще и землей и пошел. Шагал прытко, без оглядки, без передыху и думал. Думал только о Степке. Какая же она чудачка — артисткой ей уже не подходит... Эх, чудо-чудокасинка, и понять сразу не поймешь: постоянства нету и «генеральной линии» тоже. Добродушная — это верно, а вот знать — ничего-то она как следует не знает. Без солнышка ей нельзя — ну и девка, ну и шалопутная головушка. А кто же может без солнышка? Крот? Так он вообще круглый слепец. Ну, сова еще может. Без солнышка не бывает жизни — одна плесень без солнышка-то... Вот тебе и Степка, Степычах... Здесь хорошо, никто покуда не обижает ее, живет она среди тех, кто не умеет обманывать, а правда для нее не слово — жизнь, природа, тайга. Так вот слушай и помни, Степычах: я тоже полюбил. Да-да, не ухмыляйся с такой ехидной прижимочкой — полюбил. По-твоему, значит, я дурачок? Нет, Степа, и ты не «дуреха». Просто время наше пришло, а еще, наверно, добрый волшебник подсобил найти нам друг друга. И где!.. А что в этом такого? За цветами люди идут в поле, в луга, в тайгу. За цветами!.. И хорошо, что ты одна здесь: кругом деревья да горы, жарки́ да травы, звери да птицы. И потому тебе так легко и сладко думается. А мне... мне покамест совсем несладко, возле меня не цветы — поганки всякие... Амебы какие-то безмозглые. Разве настоящий человек побежит в такое время в тайгу и разве может он жить спокойно в звериной норе?! Вот оттого, однако, я и стал злым. Честно признаюсь тебе в своем недостатке: я очень злой и недовольный собой и теми, кто возле меня, но зло это пройдет, не думай, обязательно скоро пройдет...

Он шел и будто на ходу писал письмо Степке, душевное, ласковое, он будто разговаривал с ней и был рад этой счастливой возможности сказать все, что думал, что не сумел бы, наверное, с такой смелостью сказать ей лично. От ходьбы и от сладких раздумий Кешка согрелся, спустился к берегу, ополоснул лицо студеной водой наполовину с туманом, сел на камень. Развязал котомку, собираясь перекусить, и тут услыхал какой-то странный звон, потом увидел людей. Они появились на противоположной стороне речки. Впереди шел высоченный мужик, и на голове у него вместо шапки был банный котел, чугунный, небольшого размера котел, который он придерживал обеими руками. Второй был ниже ростом, с ружьем за плечами и с длинной палкой в руке. Подошли к воде, высокий присел, а второй помог ему снять с головы котел, загудевший как колокол. Это были Сохатый и Липат. «Что же будет дальше? — подумал Кешка, поглядывая из-за камней на путников. — Всполошить их, чтобы побросали все и разбежались?» Речка в этом месте неширока, шагов десять. Дождавшись, когда они уселись и принялись за еду, Кешка поднялся и закричал:

— Э-эй, лудильщики-и!..

Сохатый сорвался с места и побежал, размахивая длинными, как весла, руками, Липат схватился было за ружье, но, поняв, в чем дело, скомандовал:

— Отставить! Ложная тревога... — Поправил сбившуюся набок пилотку и положил на камень ружье. — Ежели ты такой смелый, переправляйся к нам.

— А что — стрельнешь, да?

— Стрелять не стану, а вот чтобы не морочил головы честным и порядочным людям — за это не мешает разок по кумполу треснуть.

— Тогда не пойду, — захохотал Кешка. — С порядочными мне не по пути. А которые еще и с колоколом — с теми и подавно.

— Не тронем. Так, что ли, Сохатый?

— Угу-эх, — рыкнул детина, все еще не пришедший в себя от испуга и потому стоявший в сторонке, тяжело переминаясь с ноги на ногу. Прыщавое, в коросте лицо Сохатого так опухло, что вместо глаз остались щелки, а верхняя губа совсем закрывала рот. Кацавейка на нем расползлась, и сквозь изопревшие лохмотья виднелось грязное тело.

— Ну, значит, здравствуйте, — поприветствовал Кешка, когда перешел вброд речку, и поскорее уселся на камень, чтобы разуться и вылить из сапог воду. — Гляжу и думаю: что это за головоногий такой к берегу подступает. Морской кальмар или что...

— Не головоногий и не кальмар — самоходная шарманка. Всю дорогу идем с музыкальным сопровождением.

— Хэ-гэ-хэ, — гоготал Сохатый. — Это уж так, с музыкой, как на похоронах.

— Не каркай! Ну? — оборвал его Липат. — Дай тебе волю, ты всю свою дурь изнанкой выкажешь. Что за привычка!

— А чего? Правда. Гудит и гудит над башкой, колокол и есть, — Сохатый подошел поближе и собрался было присесть на котел, но Липат воспрепятствовал.

— А ну-ка тебя! Продавишь! Ты вон какой. А вещь ценная. Из-за нее без малого трое суток странствуем.

— Неужели трое суток?! — удивился Кешка. — А зачем он вам? И правда, лудить, что ли, нанялись где?

— В хозяйстве сгодится, — уклончиво ответил Липат.

— Баню варганим там у себя, — с радостью объяснил Сохатый. — Вши загрызают. Терпежу нету

— Ну и язык у тебя — помело поганое! Все вытрепал, — упрекнул Липат. — Никакой тайности в тебе не держится.

— А чо держать-то? Подумаешь, дипломантия вшивая. Он такой же, как и мы, горе-лапотники. Его и Хозяина, однако, тоже грызут. А?

— А уже это, мил человек, кто как пожелает, так и живет. Здесь каждый сам себе барин, и потому нечего совать свое свиное рыло в чужой огород. Понял?

— Грызут, здорово грызут, — вздохнул Кешка, будто не расслышал, о чем говорил Липат. — Секрета в этом у нас нету. Хуже другое — Хозяину нездоровится. И жрать нечего. Вот ходил на подсобное, а все без толку.

— Хэ-э... Значица, скоро ноги протянете с Хозяином на пару, — возрадовался Сохатый. — А щ-щикалад-то рази весь вышел? Слопали? Хы-хо, богатый он, Хозяин-то. Как же он не обернулся-то?

— На всю жизнь не припасешь, — заметил Липат. Он почему-то без видимой охоты вступал в разговор и, кажется, больше полагался на прямолинейность Сохатого: слушал и только порой обрывал его. — С твоим ружьем я бы лично не горевал.

— Хозяин стрелять не велит, — сказал Сохатый, поправляя на голом животе свои лохмотья. — А парень он послушный. Сказал Хозяин — все.

— А ты, кажется, и правда глупый, — не вытерпел Кешка. — Храбрецом хочешь показаться, знаю я тебя... Чего же ты сейчас так прыснул, чуть последние штаны не потерял? Ге-рой!

— А я чо? Зачем окрысился? Нехорошо серчать-то.

— Героев я не люблю. Таких вот, как ты, как Султан. Чего же вы, храбрые, удрали все, ну? Объедали Хозяина, облизывались, за его широкую спину прятались, а подперло — бросили его и пятки показали. Что?

— А кому по доброй воле в тюрягу охота переселиться? — перебил Липат.

— Тогда и про мое ружье болтать нечего...

Неловкая пауза затянулась, и, казалось, уже нечего было сказать им друг другу, они хмуро потупили глаза, чтобы не встречаться ими и не видеть то, что таилось в них. Липат не вытерпел: как бы в оправдание своей оплошности достал из котомки краюшку хлеба, с пяток вареных картошин и, отсыпав из ружейной масленки, служившей, видимо, еще недавно табакеркой, щепоть соли, сказал:

— Не сердись. Ежели что не так — прощения просим. Мы не гордые и упрекать нам друг дружку не в чем. Так что извиняй и меня, окаянного, и дуралея Сохатого. А это — возьми, сгодится.

— Спасибо. Хозяину что сказать?

— А ничего не говори. Нам он не хозяин. Пущай кушает на здоровье и поправляется. Вот и все.

— Это так. Точно. Какой он Хозяин? Медведь да сохатый — вот кто хозяин здесь. Хы-гы-хы...

Кешка не стал спорить. Они все одинаковы для него, как парные бродни, и выбора делать не приходится. Липат не поглянулся ему еще в первую их встречу, когда он вместе с Кулаком выезжал в какое-то до сих пор непонятное путешествие. И сейчас он не замечал в нем перемен: все те же недомолвки, ухмылки и разговор не то блатной, не то шибко заумный... А впрочем, все люди разные — попробуй пойми их!..

— Что же, божии страннички, хлебца вкусили, водичкой запили, языки почесали, можно и в путь-дорогу, — поднялся Липат.

— Эх, неохота, — завздыхал Сохатый. — Ужась, как неохота. Может, полежим, а?

— Нет уж, не полежим, — строго повторил Липат и поглядел на Кешку. — Вам в какую сторону, вьюноша? По какой звезде маршрут ваш проложен?

— Без звезды обхожусь.

— На ощупь, стало быть?

— А у меня чутье рысье, — ответил Кешка.

— А ежели табачку на след подсыпят или еще чего, и чутье ваше может осечку дать.

— Все равно сработает. Оно у меня верховое. Счастливо дотопать и с легким паром! — помахал он рукой и направился вдоль берега, выглядывая подходящее место для брода.

Припадок гнева

Ночью шел дождь, а утром вдруг полетел снег, повалил мокрый, белыми ошметками, но вот переменил направление ветер, и посыпалась крупа, жесткая и колючая, как соль. Кешка сидел на «балконе» и с грустью вглядывался в белую мглу, будто видел там свой завтрашний день. Прошло уже три дня, как он вернулся, но эти три дня, кажется, все перевернули в нем вверх дном. Когда он докладывал о своем походе, Астанай сидел перед очагом и молчал, потупив взгляд. Потом поднялся, прошел, сутулясь, и вдруг кинулся на Кешку, схватил его за плечи и закричал: