Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 45)
— Что и говорить: строить догадки — занятие весьма увлекательное и даже, быть может, полезное, — проговорил Дубровин, как всегда теребя рукой подбородок, — но гораздо важнее сейчас быть там, откуда короче путь к истине. Надо ехать...
Липат докладывает
Убежище, облюбованное Батей, выгодно отличалось от того места, откуда перебирались сейчас таежные обитатели. Находилось оно в большем удалении от дорог, от населенных пунктов, от заимок, на которых теперь все чаще появлялись люди в военной форме. А главное, заброшенное шахтное хозяйство многие годы никем не посещалось, дороги к нему, как и вся «рабочая округа», давно заросли буйной таежной порослью, а пустующее подземелье представляло собою бесконечный лабиринт штолен и всяких иных выработок с выходами на поверхность. В них можно было укрыть не два и даже не пять десятков людей, а целую дивизию со всеми ее службами — ничем не хуже обжитых зимних квартир. Липата Батя расквартировал в некотором отдалении от себя. Но встречались они каждый день и даже не по одному разу, и потому Батя был в курсе всех новостей, какие теперь появлялись все чаще.
— Вот что, Липат, — моргая от горького смолевого дымка, наставительно рассуждал Батя, — производство свое установи на строгий режим, держи в руках и вожжи не распускай. А то, я гляжу, Кулак чуть не каждый день на веселом взводе. Это уж, дорогой товарищ, не дело.
— Пристрастие.
— Ни к чему нам его такое пристрастие, — строго сказал Батя.
— Пить он, конечно, любит. Что хошь может проглотить, до бензина включительно, но разум не пропивает. Дернет стакан первачу и дует в кулак, будто ладонь согревает, а сам, окаянный, глаз с меня не спускает. Заворожил, говорит, ты меня, Липат, своей научностью и восприимчивостью.
— Это еще что такое?
— А вот то, что я — мужик на все руки: катанки подшить — пожалуйста, печурку-очажок из подручного материала — будьте любезны, из старой трубы аппарат смастерить и самогона-первача на стол по ковшу выдать — милости просим. Вот, толкует, это и есть восприимчивость по его понятию.
— Предпринимательство это.
— Я того же мнения. Не спорю. Между прочим, где-то недалеко от города Канска проживает его любезная супруга и дети. Его они или нет — история умалчивает: жена, как мне известно с его же слов, ранее состояла в супружестве с другим, и, кажется, более порядочным человеком. А вот автомат немецкого производства он спроворил не очень давно. Не поделили что-то с одним таким-же, как он, устукал его и концы в воду.
— Так это который на его счету?
— По моей амбарной бухгалтерии — третий. За точность, однако, не ручаюсь.
— Третий?..
— Первого убил, когда его вместе с отцом раскулачивали. Второго — когда из лагеря убежал, третьего — за здорово живешь, четвертого...
— Так не три, а четыре уже?!
— Кто их считал? Это мы знаем с его слов, да и то...
— И автомат немецкого изготовления. Они ведь и на передовой, такие автоматы, зря не валяются. Трофейщики быстрехонько подбирают их.
— Это уж, конечно, как полагается.
— Может, парашютист какой-нибудь был тот-то, а?
— Это, Батяня, такой вопрос, на который вам не ответят даже компетентные органы.
— Тьфу ты, язви его! — выругался Батя. — Тебе с таким языком прямая дорога в дипломаты.
— Не возьмут, хоть того больше ври: степенства и статности недостает. По этой, между прочим, причине и в строй не попал. Пригнали нас в часть и меня, грешного, без лишних рассуждений — в каптеры. А старшина Никитченко, как поглядел на меня, чуть с копылков не полетел: пятнадцать годов, говорит, в старшинах хожу и только на шестнадцатом сбылась моя заветная думка: талантливый каптер попал в мое подчинение. Вот как! И ради такого нашего знакомства всучил мне два наряда вне очереди.
— За твой талант?!
— Знаешь, Батя, я попытался усомниться и оспорить его категорическое утверждение о талантах.
— Ясно: за пререкания с командиром.
— Ежели с точки зрения воинского устава — не возражаю... Да, а вот почему наш сообитатель Кулак не очень сожалеет, что оставил Астаная, — это, на мой взгляд, более важное дело. Оказывается, Хозяин усмотрел в его действиях, связанных с лейтенантом, роковую ошибку. И будто сказал ему, что он глуп, как собачий пуп. Понятно? Ну и, конечно, вежливо попросил его встречаться пореже, как бы, дескать, что не случилось. Кулак недоволен. Говорит: а сам-то он кто, этот Хозяин? Корчит из себя... Скрытный, как сытый волк. По округе все знает, что и где делается. Людишки надежные в населенных пунктах имеются. А тайгу здешнюю — завяжи, говорит, ему глаза, и все одно найдет, что ему надо. Кто подходит ему — подкормит, кто нет — подальше отстранит или скажет: скройся с моих глаз и забудь обо мне. А про того мальчишку, который возле него, говорит так: или хитроверт такой, что, как за налима, не ухватишься, или чокнутый, одно из двух.
— Толкуешь, что Кулак неразговорчив — откуда ты узнаешь столько? — поинтересовался Батя.
— Стакашек толкнешь ему, душа у него, глядишь, потеплеет, а язык запросится на волю. Ну и...
— Смотри, Липат.
— Батяня, будь уверен: Липат дело знает.
Анисим, все это время сидевший у очага и молча клевавший носом — он на рассвете вернулся от Дяди, — шумно вздохнул и поднялся.
— А ты, часом, сам-то не того? — проворчал он в бороду. — Вроде бы чегой-то...
— Благодарю вас, блюститель порядка и всеобщей нравственности, за проницательность, — в той же балагурской манере парировал Липат, — но на сей раз именно «не того», а как всякий порядочный винодел чуть-чуть дегустировал. Представляете, что означает дегустация?
— Знай меру, дегустатор! — хмуро проворчал Батя. — Не пересоли, не обмишулься...
Батя извлек из штанины пузатый кисет с табаком и принялся свертывать цигарку.
— «Приплода» нет на сегодняшний день?
— Есть, — ответил Липат, добыв из протянутого Батей кисета щепоть самосада. — Вчера вечером еще один заявился.
— С оружием?
— Мешалка какая-то, ложа проволокой скручена. Сегодня Султан его уже на промысел взял: за картошкой на ферму отправились. Как суслики запасаются. Эх-х... — Липат заскрипел зубами и поскорее присунулся цигаркой к батиному огоньку.
— Пусть запасаются, — молвил Батя.
— Тринадцать в наличности. Чертова дюжина. Его благородие Кулак полагает, что в ближайшее время могут появиться еще два-три. Откуда у него такие сведения — неизвестно. А поблизости — только двое: Хозяин и его сподручник. Авдотья еще где-то шатается. Вот так, — вздохнул Липат и весь как-то нахохлился, притих. И лицо его, с которого почти не сходила то озорная, то лукавая ухмылка, сразу обмякло, стало обычным и невыразительным, скучным.
Окутанный облаком дыма, Батя, сдержанно покашливая, думал, как перед сражением, как перед большим делом. А дело было столь непривычным и трудным, что у него голова шла кругом. Он понимал, что и его друзьям такая жизнь надоела. И если Анисим не скрывал от него этого, то Липат до сих пор ловко обыгрывал свои настроения балагурством и словесными выкрутасами. А вот сегодня и он, кажется, сорвался. И Батя заметил его срыв. Но что сделаешь, терпение — это не только требование Дяди. Батя и сам хорошо видел необходимость его. Долго будет так продолжаться или нет — он этого не знал, но был уверен, что час развязки наступит внезапно и, возможно, скоро.
Задание Хозяина
Астанай пришел под вечер. Кешка сидел возле очага и жарил косача, которого ему удалось заарканить петлей, — Астанай запретил стрелять поблизости. Взглянув на Хозяина, Кешка понял, что и на этот раз его поход ничего не изменил в их жизни. Хозяин молчал и, кажется, никак не мог найти себе места у огонька — пересаживался с чурбака на камень, с камня на чурбак, пыхтел, будто нес на горбу тяжесть. А лицо его, кроме усталости, выражало еще и растерянность и злобу.
Положив на свежий еловый лапник хорошо прожаренного, горячего косача, Кешка от удовольствия пошмыгал носом и сказал:
— Королевское блюдо, дедок! Ух-х, один запах... аж в сопелках пощипывает. Выводок целый, по одному ловить — на неделю хватит. А главное, забавно ловить их. Глупая птица этот косач.
Астанай отвернулся и наклонил голову.
— Чего?! — удивился Кешка.
— Не хочу.
— Негоже, однако...
— Горесь в нутре, бытта черта с рогами съел.
— Вот и надо вытравить эту горечь. Съешь кусочек помягче — пройдет.
— Не пройдет...
В очаге тихо постреливал сушняк. Но после того как пошли дожди и подули ветры, в убежище стало дымно, стены уже блестели от мокрой плесени. Глаза жгла неистребимая боль. Носоглотку закладывало, дышалось трудно, и оттого утрами они долго кашляли, отплевываясь ошметками копоти. Но дым и холод — это еще полбеды, хуже того насекомые. Кешка и не представлял раньше, насколько отвратительна эта мерзость. Целыми днями он чувствовал, как по телу ползали вши и грызли его, особенно когда он, что-нибудь делая, потел — вот тогда они совершенно зверели. И Кешка уже не мог терпеть: он сдирал с себя гимнастерку, шаровары и начинал охоту. Астанай как-то заметил:
— Не к добру эко место. Худое чуют, проклятущие...
А косач так и лежал на еловом лапнике, исходя лакомым духом и лоснясь поджаренной кожицей. Астанай, кажется, и не видел этого косача, уперся взглядом в Кешку и что-то соображал.
— Вот оно как оборачивается, — тяжело молвил он. — Дело обмозговываю одно... Ты, случаем, на хозяйстве Золотопродснаба не бывал? Тама-ка, где бараки?