Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 44)

Посыльный

Дубровин собрался на службу, но в это время, тихо звякнув щеколдой, скрипнула калитка, и во двор просунулся человек, одетый в брезентовый дождевик. Дубровин ждал его уже несколько дней — это был посыльный Бати Анисим. Он прошел прямо в сарай, где стояла поленница дров, и, отряхнувшись, присел на чурбак. Следом за ним вошел Дубровин.

— Здравия желаем, товарищ...

Дубровин поднял руку, взял Анисима за плечо и уселся подле него.

— Как дела? — тихо спросил он.

— Батя прислал.

— Что принес хорошего? — не терпелось Дубровину.

— А ничего... — Анисим чуть помялся, будто брал разгон, чтобы без останова взбежать на гору. — Батя велел доложить, что, по его видимости, почти что все переселились в шахту. Все, окромя, стал-быть, Астаная и того пацана-недоумка, что при нем отирается. Ну, Авдотью в счет не берем, а там еще, может, какая пара найдется. Вот и все.

— Та-ак, — произнес Дубровин, поглаживая выбритый подбородок. — Так-так. Что еще поручил тебе Батя? — с лукавинкой в глазах глянул он на посланца.

— Чего? Однако, вы знаете, чего он переказывать мог.

— Догадываюсь.

Анисим сосредоточенно сопел, нетерпеливо потирая руки.

— Надоело?

— Спасу нету, товарищ майор! Муторно. Страсть как муторно. Так бы вот всех... У меня лично теперь все в норме — практически здоров, значит.

— И слава богу, что «практически здоров». Поздравляю. Мне тоже надоело до чертиков, — с грустью сказал Дубровин. — Так обрыдли все эти мазурики, представить себе не можешь, Анисим Евсеевич. Опротивели!

— Так чего же ждать-то?! — встрепенулся он.

— А вот пока не перекочует к вам Астанай с этим «пацаном-недоумком», придется сидеть и, как говорится, не рыпаться. И самое первейшее — без глупостей! — нажал он на последнее слово. — Без глупостей, — повторил еще раз. Однако и здесь он не решился «засветить» Кешку. Он берег его и сам, кажется, не догадывался, что подвергает парня страшной опасности. Верил, что время его пока не пришло. — Вот так, все, что говорено, передай Бате. — Из-под поленницы высунулась кошкина морда с округлыми зелеными глазами, полными непонимания и злобы: люди помешали ей заниматься своим промыслом. — Видишь, похоже, и ей надоело нас слушать. Сердится.

Анисим недовольно глянул на кошку и как бы невзначай притопнул ногой — черт тебя сунул не вовремя.

— Сколько их? — спросил Дубровин.

— В точности сказать не могу. Десятка полтора, однако, наберется, а может, и нет. Те, что возле нас, — глядеть тошно: мразь сопливая. Осколки человечества. Липат окрестил их так.

— Ишь ты, какой языкотворец этот Липат. А вообще-то он не далек от истины: осколки... А как Батя?

— Геро-ой, только материться стал. Нервничает.

— Это по тебе вижу, Анисим Евсеич: одичали.

— Товарищ майор... — Анисим чуть замялся, глядя на Дубровина просительно и беспокойно. — А может... В повозочные пойду, товарищ майор, в кашевары, только на передовую, в окопы али бы в партизаны. Вся душа изопрела от сумлений. Вот до чего дошло дело.

— Да-а, брат... — Дубровин призадумался. — Зарядочку по утрам делаешь? Водичкой студеной не обтираешься? Ну так как же?

Анисим, насупившись, молчал. Дубровин похлопал его по плечу.

— Здесь тоже война, Анисим Евсеич. Война, и люди так же гибнут — это ты знаешь. И Гитлер, наверно, был бы рад до смерти, если бы у нас в глубоком тылу бесчинствовали банды мародеров и грабителей, орудовали бы шпионы и диверсанты, таились бы по лесам дезертиры. Это для него было бы слаще меда. Но мы не позволим испить ему этого меда. Понял, товарищ Анисим?.. Да, кстати, ты заикнулся насчет какой-то Авдотьи, а сказать о ней не сказал.

Вконец уставший от своих нелегких «суждений» Анисим с трудом, но понял: ждать нечего — никто не освободит его, кроме Дубровина, и наступит это освобождение не раньше того дня, когда замысел во всех его главных статьях будет выполнен. И потому он даже пожалел, что завел этот бесплодный разговор, и с радостью ухватился за новую мысль.

— Авдотья-то? Так ведь это не баба, а мужик.

— Как мужик?!

— Мужик. Обыкновенный отшельник и опитекантропился под самый корень.

— Опитекантропился, говоришь? — засмеялся Дубровин.

— Липат так сказывал. А чего? Животное — животное и есть. Жрет что ни попадя: грибы, ягоды, коренья выкапывает. Кору гложет. Зверь чистой породы. А дичину какую где прихлопнет — сырьем поглощает. И разговаривать — ни с кем еще не разговаривал. Кулак, тот смертным боем его испытывал, а он только орет лиховски и все дело.

— Может, глухонемой он?

— В том-то и дело, не глухой и говорить — говорит. Это уж точно. Барсук мне про него сказывал, Султан тоже что-то болтал, а еще на ферме бабенки про него рассуждали. В прошлом году дошел до последнего предела: все с него сползло, поизносилось. И блукал он по тайге, как Адам, чуть листочком не прикрывался. Конечно, может, где-то там, в жарких странах, такой наряд в самый раз, у нас, однако, не тропики — тайга сибирская. И потому нужда толкнула его на отчаянность. Подобрался он, сказывают, как-то к поселку совхозной фермы и стал выглядывать, не висит ли где какая лопотинка. И заприметил он, что под горой, возле ручья, баня топится. В бане, как заведено, завсегда какая-нито одежонка имеется. Только засмеркалось, он тихо-мирно подкрался и в предбанник. Глядит, а там на веревке висят юбки, кофты, порточки ребетяшьи, рубашонки. В бане, слышно, кто-то водой плещется. «Ты, что ли, Клавдюха, шебутишься в предбаннике-то? — голос из бани слышится. — Заходи, пару хватит». Он, конечно, скорехонько сцапал все, что висело на веревке, и ходу. А баба-то высунулась в дверь да как заорет, да как припустится за ним по усаду-то. Катит, язви ее, в чем мать родила, только телеса трясутся. А он, окаянный, от нее. Не угналась баба. Отступилась. Провались, говорит, ты пропадом, нечистая сила... А он с этой поры, паразит, в юбке и в кофте щеголяет, и платок на башке. Со стороны поглядеть — баба. Поближе приглядишься — оборотень какой-то.

— Ну, а место, где он скрывается, известно?

— Видят его в Маральем урочище. Обитается в норах, как сурок. Грибы впрок на сучки накалывает. Заместо оружия палка.

— Н-да, история не столь забавна, сколь грустна, — заметил Дубровин. — А Батя как смотрит?

— Батя в счет его не берет, отвергает: с дураками, говорит, мы не воюем. А по тайге он, слышь, будет и тогда шататься, когда война с победой закончится.

— В этом, пожалуй, и я не сомневаюсь. А вот что касается дурака — это еще надо проверить и доказать.

— К нам он не пойдет, товарищ майор. Нет, и говорить нечего...

Все складывалось будто так, что у Дубровина не оставалось повода быть недовольным, но неясностей было еще достаточно и, возможно, от этого возрастало какое-то ощущение тревоги. Показания Рыжего, а частично и Петуха — он вел себя дерзко и не говорил правды — подтверждали не только то, что он уже знал, но в определенной мере и его предположения о том, что Астаная привязывает к этому месту не одно лишь удобство его, но и нечто другое. И в самом деле, привязанность Астаная к пещере, откуда есть ему лишь известные выходы, к месту, где произошла когда-то та неразгаданная трагедия и, наконец, «безбедное» и относительно спокойное житье старого бандита — все это не могло не настораживать Дубровина. Вместе с этим приходили и сомнения: уйдет ли Астанай из своей обжитой пещеры, не ошибочна ли надежда на его добровольный уход? И все-таки он оставался верен своим прежним предположениям, именно поэтому и не мог разрешить Бате никаких «смелых» действий. На прощание он еще раз напомнил Анисиму:

— Хорошо, что пришел и доложил. С Авдотьей — на ваше усмотрение: не пойдет — не тащите. А в остальном — ждать. Ждать, Анисим Евсеич. Так и передай своему Батяне. Только сами к Астанаю не приставайте. Пусть все делают его же бывшие спарщики, он их лучше поймет. Очень надеюсь, что все будет как надо.

— Понял, товарищ майор.

— Вот и отлично. А пока — давай руку: тороплюсь...

Труднее всего, пожалуй, доказать людям необходимость ждать и верить. Теперь Дубровин думал уже не о Бате — тут все вроде «утряслось», — думал о Кешке. Если уж этим невтерпеж, хватит ли силенок у парня и догадается ли он, а главное — поймет ли, что от него требуется именно сейчас в этой сложной обстановке.

На службе Дубровина поджидала еще одна «зацепка». Из района приехал нарочный. Распоров тонким концом ручки пакет, Дубровин погрузился в чтение бумаг. В них сообщалось, что некий старый бергал, хватив горькой, проболтался, что он время от времени сдает в золотоскупку золото, но не свое, а чужое. А вот чье это золотишко, он будто не знает да и знать не желает. Когда надо, берет его у какой-то старой бабы, живущей не то на заимке, не то на подсобном хозяйстве рудника, не то где-то в другом месте. Сдаст, получит боны, купит что надо, за «труды» получит «гонорар», и порядок. Старатель этот — бродяга, «хитник» и почти всегда под хмельком. Металл, который он сдавал, как подтвердила рудничная лаборатория, не отличается ничем от металла, добываемого на местных приисках старателями.

— Не отличается?.. — прошептал Дубровин. — А какой металл везли те?.. Старательский или промышленный, извлеченный из горной породы?

С некоторых пор он все чаще заглядывал в папку с бумагами той пока не раскрытой таежной истории, в которой погибли двое фельдъегерей и исчезли вьюки с драгоценным металлом. Это случилось за год с лишним до войны. Преступники не найдены и пока неизвестны. Рыжий ведь тоже говорил ему о каких-то старых женщинах и подтвердил сообщение Бати о том, что Астанай постоянно наблюдает за приисковыми дорогами и вьючными тропами. Зачем ему эти тропы? Кого он выслеживает на них?