Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 35)

— Пошто желудочник?

— А так... Кость вроде бы и широкая, а мясом обрасти не поспела.

— Это ты брось, — заметил Кулак. — Кость у него крепко обросла. Одного он так двинул, что тот неделю с припаркой ходил.

Кешка, посмеиваясь, слушал, а сам думал: что это значит, откуда взялся еще один зимогор — Липат, с которым Кулак встречается уже, видимо, не первый раз. И почему нужно было вести сюда его, Кешку?

— Парень он хоть куды, — ехидничал Кулак. — Хозяина вот у смерти из лап вырвал. Под медведем лежал Хозяин-то и уж своим косоглазым богам молился, а он возьми да и подоспей к этому случаю. Вот как... Шустрый, а главное — смекалистый. В тайге недавно, а уж, сказывают, и девку где-то углядел. — Кулак заулыбался, рожа его стала как пирожница — широкая и такая же «просмуглевшая» от масла, шершавая. — Что? Скажешь брешу, обманываю, как Султан говорит? Не-ет, сам видал.

Кешка покраснел, стыдливо наклонив голову.

— А чего плохого, если девчонка какая... — проворчал он. Но сам думал о другом: значит, они всё знают или почти всё. Каждый мой шаг у них на примете. Вот уж не подумал бы, что в тайге можно так знать обо всем.

— Молодежь — она, брат, не растеряется, — заметил Липат. — И правильно делает. А что? Война — штука обманчивая, успевай, а то опоздаешь...

— Покурить али пожрать — не найдется? — спросил Кулак, поводя носом.

— Не обессудьте, любезный друг: кушанья при себе не ношу, а табачок — при нужде и листок березы дымит. Так что угощеньица не того... Вот уж ежели, бог даст, сгуртуемся — тогда конечно...

— Не знаю. Хозяин сказал: не подходит нам такая лавочка.

— Ну что же — это дело полюбовное, никто никого не неволит. У вас Хозяин, у нас — Батя.

— Один хрен-то.

— Да нет, однако, семья без умной головы не семья. А у вас, как погляжу, именно такой головы и недостает, а ежели она и есть, то без царя.

— Это почему же без царя-то?!

— А потому: наколбасили вы в тех местах? Наколбасили. И вот по этой причине вам поживее убираться надо оттудова.

— Н-да. Пожалуй, — мрачно нахмурился Кулак.

Липат раскинул на гладкий лобастый камень мокрые портянки, воткнул между камней две палки и повесил на них сапоги, чтобы стекла из них вода, а затем, кряхтя и морщась, принялся растирать ноги, будто их сводила судорога.

— Живем тихо. Батя не дозволяет шибко вольничать. Говорит: ежели хотите целыми остаться, сидите, как тараканы за печью. А действовать только наверняка и без всякого шухера. Вот так негромко и проживаем. У нас ведь «Ноев ковчег», и хоша он подземельный — все же. А у вас что? Первобытность непроходимая, мрачность пещерная, и вы, стало быть, есть пещерные обитатели. А нам гневить бога не приходится: обжилися, обставилися. — Он помолчал немного и, как-то задорно боднув головой, не утерпев, похвалился: — По секрету скажу. Только уж... Понял? Железно! Заводик винокуренный свой огоревали.

— Да ну?! — в изумлении воскликнул Кулак. — Неужто вино свое?

— Так уж выходит. Попиваем, когда настроение соответствует.

— Ишь ты! Ну и ну, толково сообразили.

— Не теряемся при любых обстоятельствах. Заимку заброшенную нашли. Вот там, посереди всякого хлама, насобирали железяк разных и смастачили. Теперь дело за сырьем, что же касаемо потребителей — их полный комплект набирается.

— Врешь ты, однако.

— Хы, врешь. Проверь! Сам или кого другого пошли — пожалуйста! Гостям мы завсегда рады.

— Да я-то что... А медведи, они, знаешь, в одной берлоге не того, не уживаются.

— Ну, это их дело. У нас свои головы, а они нам кажутся подороже медвежачьих.

— Так-то оно так, правду говоришь...

Они болтали, а Кешка слушал, не вмешиваясь. Он видел, как Кулак глотал слюни, так Липат раззудил у него аппетит. Однако Кешка начинал понимать и другое: Хозяин, видимо, не доверяет ни Липату, ни тем, кого он представляет на этих «переговорах». И ему, Кешке, он тоже не доверяет и послал его сюда с коварной целью: проверить, а не их ли человек этот Кешка и не работает ли он еще на кого-то.

Заметно было, что и Кулак не мог позволить себе ни малейшей самостоятельности, поэтому он сопел, как старый самовар, что-то тяжело и трудно обдумывая. Глубоким вечером, ничего не решив и ни о чем не договорившись, они расстались с Липатом. На еланку, где паслись их лошади, вернулись ночью. Отпустили лошадей, а сами пристроились у вывола, вздыбившегося, как разгневанный зверь, и разожгли костерок.

Кулак, молчавший всю дорогу, вдруг разразился злой руганью, впрочем, ни к кому не адресованной, а просто так, по необузданной привычке своей. Потешив дьявола и всю прочую нечисть, он тоскливо вздохнул.

— Неволя. И здесь ты не хозяин себе. Пешка! Нет человеку свободы, истинный бог, нету. Переиграть бы всю эту штуковину к чертовой матери, раздербанить ее вдребезги и поставить на ней крест. А? — И будто испугался вольности своего языка: видно было, как вздрогнули и жирно надулись щеки под густой бородищей, а из-под шапки на узкий лоб, поблескивая, выкатилась мутная капля пота. — Ты, поди, думку имеешь, что Кулак он и есть Кулак и завсегда был таким страшным бармалеем, как ты сказал. Не-ет, паря, я работу делал: плотничал, камни на карьере рвал, лес валил, в шахте привелось немного поробить. Чижолая работища в шахтах, а мне и нет ничто. Ишачил. И все за грехи: за родительские, за свои, за то, что мать родила меня таким шебутным, за всю жизнь свою непутевую. А вот тут, — стукнул он кулаком себя в грудь, — занозой засело. Ничего не забывается. Так заклинилось, что и кувалдой не вышибешь. Эх, жись наша, богом и чертом клятая. Начать бы сызнова. Я бы, знаешь, пост шестинедельный объявил для себя, а то и на целых полгода — вода да черные сухари, обгрызенные мышами, и боле ни-ни. А потом в цирк борцом бы поступил либо в кузнецы пошел, в молотобойцы. Слыхал, поди, про кузнеца Бусыгина?

— Не слыхал.

— Я там про него... Сказывали нам. Он где-то в России кузнечит. Вот и я бы. У меня, Кешка, карахтер железный, видать, кузнецом кованный. Что задумал, вынь да положь — и никаких антимоний. Будь я тама-ка, на войне, я бы... я бы голыми руками глотки им рвал.

— Кому?

— Ну, этим... — он осекся, в его глазах сполохами трепетали отражения костра: опять он чего-то испугался. — Не думай, правду сказываю. Редко я за нее хватаюсь, за правду-то, но бывает. Больше на силу надеюсь. Она у меня, знаешь, во! — Он потряс тяжеленным, как тыква, кулаком, и даже лошади, хрупко щипавшие траву, пугливо подняли головы. — Да-а, только уж, однако, поздно припожаловали ко мне эти думки. А?

Кешке показалось, что и здесь испытывают его. По своей воле делает это Кулак или по воле Хозяина, конечная цель одна — поймать, запутать парня, разоблачить.

— Не знаю, — почти сердито пробормотал он.

— Ох и хитрован же ты, Кешка.

— Кто из нас хитрован — это еще надо доказать, дядяня Кулак.

— Да, может, ты и прав, — в раздумье вздохнул он. — А вот что опоздал — это, пожалуй, так и есть. Ну и бес с ним. Я ведь кое-что понимаю, не бестолковый. — И тут Кулак опять напомнил Кешке про ту девку, с которой он якобы «застукал» его в тайге.

— Приглянулась мне девка-то, аж все нутро взыграло. Вот ведь как бывает. Дело прошлое, Кешка, признаюсь: версты две крался за ней. Нестерпимо нашему брату без бабы. Жись, она, знаешь... А тогда вот где-то замешкался — на дорогу успела выскочить, ястри ее... На дороге — дохлое дело, дорога — она и есть дорога, сам знаешь. Да и с ружьем опять же она...

Кешка лежал, молчал и не шевелился, и только зубы, казалось, постукивали, как телеграфный ключ. И чтобы не выдать всего, что творилось на душе у него, он вскочил и вдруг захохотал.

— Сдурел?!

— А что? Посмеяться нельзя, что ли?

— Ночью? Вот уж и вправду безумная голова. Дурак...

Нервы, всюду нервы...

Дед Кайла только зашел в избу — Степка тут как тут.

— Молчишь?

Дед повесил ружье и, тяжко вздохнув, опустился на лавку.

— Не видал? — торопила Степка.

— Нет, — почти не размыкая губ, буркнул старик.

— Об чем дяде Васе докладать? Не сегодня-завтра заедет. Ну, чего молчишь?

— Будь ты неладна! — шлепнув по коленям ладонями, в сердцах сказал дед. — Чего ко мне привязалась, стрясогузка?! Я-то что?! Верст шестьдесят исколесил, однако. Ноги распухли.

— Язви его! — выругалась Степка и, кинув под печку веник, которым она подметала в избе, уселась возле окна. Уже несколько дней она не находила себе места, убегала в тайгу: ждала Кешку. В назначенный день она прождала его до вечера в условленном месте, но он не пришел. Вчера был их первый «запасной» день. Степка пришла раньше времени, но встреча и на этот раз не состоялась. Она оставила между камней, под кустом, кошелку с едой и вернулась. Прибежала домой как нахлестанная, раскидала свои платки и обутки по избе, накинулась на деда и чуть не подралась с ним.

Старик тоже загрустил не на шутку. Но шуметь ему было не на кого, он взял «четырехлинейку» и подался в тайгу... И вот уже второй день подымался чуть свет и выходил на поиск, но все впустую. Удивление брало: целыми днями бродил по диким урочищам и никого не встретил, даже «бабенок», которые попадались ему раньше. Невольно напоминала о себе печальная история Кости Морозова. И тут сердце его начинало больно сжиматься, он вспоминал своего старого бога Миколу и, вздыхая, просил его не творить в тайге зла, не безобразничать и не варначить.