Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 36)

Степка же, замечал он, даже почернела от злой тоски, иногда у нее на глазах блестели слезы, и тогда она, насупившись, кусала губы. Она совсем перестала смеяться, хабальничать, как говорил дед. Переменилась внучка, стала такой же сторожкой, тревожно-несдержанной, как те солдатки в улусах, которые давно не получают весточек от своих мужей. Но толком объяснить, что происходит, отчего так нехорошо ей, она не умела. Ночью по-прежнему снилось что-нибудь хорошее или плохое. Она просыпалась и, вперив в темноту глаза, лежала и думала. Думала о Кешке. Почему так? Почему этот чужой русский парень не дает ей спокойно спать? Почему из ее рук вываливается всякое дело? И заимка, и дед Кайла — все стало немилым и скучным. Почему? Но она только задавала эти вопросы, а не отвечала на них. В девчоночьей душе ее вдруг просыпалась какая-то робость, а может, и стыд. И тогда хотелось плакать. Реветь в голос. А тут еще подходили к концу каникулы, и ей предстояло надолго расстаться с дедом, с тайгой и, быть может, навсегда с Кешкой. И пожалуй, больший стыд испытала бы она, если бы уехала не повидавшись с ним. Так поступить она не могла. У них оставался еще один «запасной» день...

Кешка не пытал себя тревожными догадками и не мучился так, как Степка, у него было проще: он точно знал причины, которые помешали встретиться, но от этого мало что менялось в его настроении. В назначенный день встречи как раз случилась непредусмотренная «охота» на медведя. Он шел, чтобы повидаться со Степкой, и вот тебе случай... А утром, когда дедок, дрожа от холода и пережитого страха, отпил из фляжки два-три глотка спирта и поглядел вокруг уже осмысленными глазами, Кешка подумал: «Отудобел мой дедок, повеселел маленько. А Степку вот обнадежил. Нехорошо вышло. Прости, Степычах...»

Очередного «запасного» дня он ждал с нетерпением. Ему надо было многое сказать Степке, и не только для передачи кому следует. У него кроме этого делового и обязательного накопилось что-то еще, правда пока не вполне ясное и даже сумбурное, но не сказать этого он уже не мог, особенно после «откровения» Кулака — тут он совсем потерял покой и теперь уже боялся за Степку. А вдруг... Нет, с этого дня она перестала быть для него взбалмошной и дикой, придуманной ею Диной Дзадзу. Она не была такой. И вот в этот второй из трех «запасных» дней он решил сказать ей то, о чем думал.

Чтобы не встретить «друзей», взявших за правило с утра навещать его, Кешка, стряхнув с себя сон, выбрался из своей норы, постоял, хрустко потягиваясь, затем спустился с косогора и пошел краем кипрейных зарослей. На сникшей порыжелой траве искрился налет слабого утренника; в зыбучей дымке млела тайга, но день обещал быть тихим и теплым. На место он пришел раньше и, спрятавшись меж камней, во-первых, решил как следует «обглядеть» всю ближайшую округу — нет ли тут какого-нибудь любопытного зрителя, а во-вторых, очень захотелось понаблюдать, как и откуда появится Степка, что она станет делать, когда не найдет его на месте. Он даже представил себе, как она, осердившись, ужмет губы, сверкнет глазами, а потом, быть может, в гневе ругнет его...

Времени в запасе было более чем достаточно, и Кешка решил пройтись по косогору. Не прошел он и трех десятков шагов, как заметил человека, спускавшегося с горы. Стал наблюдать за ним. И прежде чем уверить себя в том самом невероятном и неожиданном, что он узнал этого человека, Кешка ощутил на лбу липкий, холодный пот. На него шел Самодуров Петька — Петух. Почему он оказался именно здесь не раньше и не позже? Быть может, он уже выследил его и теперь идет сюда, чтобы свести счеты? И тут Кешка решил опередить события: он вышел из-за дерева и преградил Петьке дорогу.

— Ты кто?! — хватаясь за автомат, крикнул Петька, его всего передернуло. — Кто ты?

— Не ори, не дома, — осипшим шепотом сказал Кешка и поднял руку, как бы к чему-то прислушиваясь. — Минут десять назад прошли двое. И большенная овчарка с ними. Не встретил?

У Петьки остекленели от страха глаза, а посиневшие раскрытые губы дрожали.

— А ты? Ты-ы, — зажимая себе рот грязной рукой, пробормотал он.

— Схоронился за деревом. Они там шли: логом... — Кешку тоже чуть-чуть знобило. Он боялся, как бы не подошла Степка, и тогда затеянная им игра будет с позором проиграна.

— Чего теперь? Ну, чего?..

— Пошли, пока не поздно, — сказал Кешка.

— Куда? Куда идти-то? — трусливо тараторил Петька. — Чего молчишь? Ну, говори!..

— Ненадолго же хватает твоей смелости, — зло проворчал Кешка и показал ружьем направление, куда надо уходить. — Так под этим увалом и нарезай.

— А ты? Ты куда?!

— Горе луковое! Пошли, говорю!

Как вспугнутые волки бежали они, то ныряя в багряные заросли леса, то взбегая на скалистые кручи, и, не оглянувшись, не передохнув, снова исчезали в чащобе. Недобрый животный страх гнал Петьку, и будто сек его по ногам. Он не выпускал из глаз Кешку, а когда ненадолго терял его, тотчас же в нем что-то сдавало, и он, обливаясь потом, начинал метаться из стороны в сторону. Кешка замечал, как корежит и казнит Петьку страх, и, кажется, веселел от этого, ему хотелось еще и еще испытывать Петькины нервы, мстить ему за предательство, за трусость, за свои мальчишеские обиды — за все!

На вершине горы они остановились. Присели. Петьку всего било, как в припадке, лицо покрылось красными и белыми пятнами, по бороде текли слюни.

— Узнал, кто и что, или разъяснить? — скривив губы и тяжело вздохнув, спросил Кешка.

— Не надо... Узнал. Сразу узнал... Череззаплотногизадерищенский, шмыгун сопливый. Что теперь... Что станем делать?

— Отпыхайся сперва, у тебя вон борода еще мокрая, обсопли-ивился весь.

— У тебя не растет борода-то, сосунок, девка красная.

Из-за камня, встревоженный чужими голосами, выскочил полосатый бурундучок и, топоча передними лапками, уставился на людей до смешного сердитыми глазами. Петька аж подпрыгнул в испуге, схватил подвернувшийся камень и, не целясь, кинул в зверька, сразив его наповал.

— Хы!.. Борода, говоришь, мокрая, — и захохотал от бешеной радости. — Вот как бьют наши-то!

— Чем он тебе помешал?!

— А ничем. Бью галку и ворону, руку набью — сокола уложу, — бахвалился он.

— Сокола — не знаю, не уверен, а вот с бурундуком... Храбрый, оказывается, ты!

— Не думай, что наш разговор этим вшивым бурундуком кончится. Не думай! — развязно сказал Петька, ощерив щербатый рот. — К Хозяину подлизнулся, зараза. Погоди, мы еще встретимся.

— Встретились, чего же?

— Отложим разговор.

— А чего откладывать?

— Да потому что настроение у меня сегодня неважное.

— Тогда подождем, не к спеху.

Петька вытянул кривые ноги, туго оплетенные грязными обмотками, и отвернулся. Кешка подумал: «Не старые счеты — зависть тебя грызет, Петух общипанный». А пожалуй, хорошо, что до сих пор на встречу с ним приходил не сам Дубровин. В этих условиях, возможно, только предусмотрительность и осторожность Дяди спасает Кешку от провала, а быть может, и от более худшего.

Расплата

Прошло два дня после «свидания» с Петухом. Кешка пытался было отмахнуться от этой встречи, как от назойливой мухи, забыть ее, однако не получалось: болью влезло в него это свидание. И почему-то теперь уже не хотелось никого видеть. Похоже, он чего-то боялся, хотя не признавался в этом даже себе, но от этого ничего не менялось да и не могло уже измениться. И потому как бы далеко ни забирался он теперь в тайгу, на какие бы высокие горы ни подымался, он уже не переставал ощущать на себе взгляд одичавшего Петуха. Казалось, что Петька стоит где-то рядом, за его спиной и целится в него из автомата. Так пока только казалось: возле него никого не было, и это, пожалуй, было плохо — одиночество становилось невыносимым, оно сковывало его силы, угнетало.

К своему вольфшанце он каждый раз возвращался теми же тропами, по тем же логам и увалам, где встречался со Степкой. Вот кто теперь нужен был ему — Степка. Только она смогла бы понять и успокоить его. Думал он о ней с тревогой и болью. Думал, как отвести от нее беду, которая ходит уже по пятам. Теперь по крайней мере уже двое встречались со Степкой: Кулак и Петух, это значит, и Хозяин наслышан о ней в достатке. А для Кулака и Петуха — для них хорошо все то, что отвечает их желаниям и вкусам. И может, они в эти часы тоже бродят где-то и с той же целью: увидеть Степку, а точнее — подстеречь и поймать ее... Кешка остановился, во рту было сухо, кровь стучала в висках. Только тут он заметил, что поднимается в гору. Огляделся. Это был как раз тот косогор, где он когда-то повстречал Авдотью. Закинув за спину ружье и подобрав палку покрепче, он пошел по старому следу загадочного незнакомца. В лесу было тихо и душно, как бывает перед грозой. В ложках нестерпимо пахло багульником. На камнях, на ярком, но уже не столь горячем солнце нежились ящерицы, по шершавым стволам деревьев шныряли яркие поползни. День клонился к закату. Кешка наконец поднялся на вершину утеса и остановился на вытянутой, как коровий язык, проплешине, откуда была видна вся округа. Отсюда тайга уступами спускалась вниз, к реке. Над утесом вольготно гулял свежий ветер, и совсем не надо было отпугивать гнус — он не поднимался так высоко. Заглянув вниз, на пороги, означенные белыми вихрастыми бурунами, Кешка невольно подумал: «Авдотья не запнулась и не задумалась — катнула туда и вся недолга. Значит, дорожка знакомая. А может, страх ее столкнул?»