Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 37)

Усевшись у самого обрыва, он стал кидать камешки, прислушиваясь, как они сперва отскакивали от скалы, затем где-то далеко, едва слышно, булькали в воду, пугая крикливых чаек и береговых стрижей.

Бездумное мальчишеское занятие напомнило ему дом, Ларьку с Тимошкой, их заветный пустырь, где они стреляли из лука. Неизъяснимой тоской повеяло от этих воспоминаний. Он вздохнул и поднялся, чтобы снова спуститься к реке. За его спиной кто-то кашлянул. Кешка повернул голову — там стоял Петух.

— Вот и свиделись, — слюняво усмехнулся Петух и положил руки на автомат, висевший на шее. — Как живем-можем, пан Череззаплотногизадерищенский?

— Живем и покуда можем, — буркнул Кешка. Он понял, что попался в ловушку, по спине забегали мурашки; его положение становилось еще более нелепым оттого, что он не мог сейчас же перехватить и вырвать из-за спины ружье. Петух опередил бы его.

— Поговорим? — Петух нервничал, несдержанно вздрагивал и потому, видимо, еще крепче держался за автомат. — Только уговор: вопросы задавать буду я. Понял?

— Чего не понять. Ты так и ходишь за мной по пятам?

— А чего мне остается? Либо ты, либо я. Итак, первый вопрос: чем занимаешься?

— Вот сидел... от гнуса спасался. — Он вскинул голову и обжег Петуха ненавидящим взглядом. — А ты чем занимаешься?

— Мы условились: спрашивать буду я. Отвечай на вопрос, как следует быть, таракан безусый!..

И тут Кешка понял, что дальнейший разговор с Петухом бесполезен. От жгучей обиды, от жалости, от стыда за свою непростительную оплошность он чуть не заплакал.

— Чем все, тем и я, — ответил он и отвел взгляд.

— Не задирайся, сволочь, а то ведь я могу и дырки провертеть на память. Ты об этом не думаешь?

— А чего мне думать: твоя взяла.

— Хорошо, хоть это понял. А теперь сказывай, кого и как продаешь, кому и за какую цену? Поголовно или на выбор? Ну?!

— Чего?

— Не знаешь? Вражина ты, предатель!

— Я думал, что ты умнее стал, а ты... так и остался полудурком.

— Ну-ну, поговори!.. За ту зуботычину мы с тобой ишо не расквитались.

— Ежели не расквитались — подойди и ударь. Что? Думаешь, зареву́, мамке пожалуюсь? Или прощение стану выпрашивать у тебя? Не бойся: что в игре, что в драке я признаю честный порядок: заслужил — получи свое.

А Петух, казалось, подойти поближе боялся, хотя Кешка и не представлял для него в эти минуты ни малейшей опасности: ружье его так и висело за спиной.

— Говорить будешь?

— Сказать больше нечего.

— Та-ак... — Петух подошел все-таки ближе, вскинул автомат и вдруг выстрелил. Кешка вздрогнул и обезумело выкатил глаза — пуля взвизгнула над его головой. — Ну вот что: мне недосуг в бирюльки с тобой играть: или давай все выкладывай или прыгай с обрыва, а я погляжу, как ты задерешь свои длинные ноги. Ежели останешься жив — разговор продолжим при удобном случае.

— Нет уж, сквитывай. Стреляй!

— Ишь какой герой!

— Боишься? Знаю почему.

— Патрона жалко, а уродом я тебя и без стрельбы сделаю, и так издохнешь.

Петух подошел еще ближе. Страшное от нетерпения лицо заливал пот, он задыхался, хрипел. Не выдержав первоначально взятого тона, заорал:

— Пры-ыгай, сволочь поганая!

Кешка оглянулся назад — голова закружилась, когда он увидел в двух шагах от себя пропасть, а внизу — пороги, будто каменные клыки, торчавшие по всему речному руслу. Он понял, что не прыгнуть ему в этих бергальих сапожищах, во всей своей неловкой походной амуниции. Но как в тревожном сне перед его глазами словно промелькнула Авдотья, легко оттолкнувшаяся босыми ногами от скалы. Его жгло лютое зло, он выругался.

— И прыгну! Разуюсь и прыгну! — крикнул он в страшном отчаянии.

— Можешь и штаны снять. На том свете, сказывают, и голых принимают. Приказываю тебе, гад ползучий: пры-ыгай! Сейчас же прыгай!..

Кешка вмиг скинул сапоги, поддел их за длинные проушины полусогнутыми пальцами.

— Дай дорогу: разбегусь...

Сердце его подступило к самому горлу и остановилось, сжавшись в комок.

Он оторвался от скалы и точно тяжелая птица ринулся вниз. Его больно хлестнула колючая пихта, росшая чуть ниже, отбросила в сторону, вырвала из руки сапог, который как будто остановился в своем падении и завис у него над головой. В ушах свистело, ветер выдавливал из глаз слезы, перехватывал дыхание, срывал одежду. Затем все это куда-то девалось, один мощный всплеск воды — и его поглотила пучина. Через секунду ледяная пучина вытолкнула его на поверхность вместе с пенистой придонной мутью, с пузырями. И только тут он вскрикнул и, судорожно глотая воздух, почувствовал, что жив. А на краю обрыва стоял Петух. Он, должно быть, был очень доволен. Кешка не погрозил кулаком, как когда-то погрозил ему тот — Авдотья. Он не в состоянии был поднять руки. Выбравшись из коварных закоряженных суводей на прибрежную гальку и немного отдышавшись, он отполз от воды и замер на берегу, как труп, выброшенный могучей волной.

Намек

Рыжий не каждый день навещал Кешку, но чаще, чем другие, и всякий раз приносил какие-нибудь новости. А сегодня он невзначай увидел в Кешкином убежище обертку от шоколадки и, подняв ее, в раздумье сказал:

— «Золотой ярлык»!.. В такой буреломной глухмени и, пожалуйста, первосортнейший! Жене на Восьмое марта один раз покупал... Из Золотопродснаба или из хозяйского сидора? — спросил он, поглядев на Кешку с притаенным ехидством.

— За медведя, — смущенно ответил Кешка и подумал: «Хитрит или не знает ничего? А может, издалека заходит?»

— Не дорого оценил.

— А я и не запрашивал. Пришел вчера и...

— К тебе приходил?! — Рыжий даже не поверил.

— Приходил...

Кешка опять вспомнил, как в тот вечер, обессиленный, душевно подавленный, отполз он в заросли ракитника и всю ночь пролежал, не сомкнув глаз. А утром опять полез в ледяную воду за сапогом, который, к его счастью, течение не затащило под коряги, а выбросило на каменный островок. И хорошо, что еще нашел этот проклятый сапог! «Неужели Петух не похвалился, как он ловко разделался с Горбылем? Да и визит Хозяина — это тоже загадка. Сам пришел...»

— Ну, знаешь! — воскликнул Рыжий. — Видать, влез ты ему в самую печенку. Гляди, как бы худо не кончилось. Так он еще ни с кем... А к тебе, брат, с поклоном, будьте любезны. Да еще с такими гостинцами. Неспроста!

— Плечо, говорит, разболелось.

— Сказки для маленьких. Между прочим, он не первый раз навещает тебя. Приходил, да не застал. Это я точно знаю.

— Может, следит?

— Само собой. Но следить за тобой сам он не станет. Найдет он следильщиков и шпионов. Он за всеми следит, будь уверен.

— Тогда — не знаю.

— Н-да, — вздохнул Рыжий. Поглядел на шоколадную обертку. — Царская жизнь: и спиртяга, и сало, и сгущенка в баночках... Не сидор у него — волшебная торбочка.

— Тетка какая-то снабжает.

— Ну и шалопай же ты, Кешка! — Рыжий до сих пор почему-то избегал называть его по имени: Горбыль и Горбыль. Вот поэтому Кешка поглядел на него, выжидательно прищурив глаза.

— Чего так глядишь?

— Просто... — «Должно быть, он ничего еще не знает, а может, и от него скрывают, подозревают...» — подумал Кешка.

— А я не просто! — резко заметил Рыжий. — Нынче человек везде живет одинаково, ежели он не темнит: ни надеть, ни пожрать, а у него, видишь ли...

— Ты что, впервой от меня услыхал, что ему приносят? Подкармливают. Сам сказывал: у кого есть связи, тот живет.

— А я что, спорю?! Конечно, подкармливают. И тетку эту, которая таскает ему, видал один раз. Кулак и Барсук говорят, что она из бывших монашек. Старой веры. Но ведь шоколад и тому подобные штучки — их эти старорежимные тетеньки не стряпают, не выпекают в русской печи. В лавках в настоящий момент их не продают и по карточкам не дают. В Золотопродснабе — да?! А там, братец ты мой, не деньги — там боны требуются. Бумажки такие с золотой ценностью. Понятно?

Кешка конечно же понимал это и был доволен не только той щедростью, с какой Рыжий «выкладывался» перед ним, но и самой переменой в суждениях и поступках этого человека.

— Да-а, золото, — вздохнул Рыжий. — И дьявол с ним, с этим золотом! Мне лично его и так не надо, зубы вот выпадают, а его, проклятое, не взял бы... Немец в Сталинграде. Там сейчас решается и жизнь, и судьба, и все на свете. А золото — пропади оно пропадом... За каждый дом, сказывают, кровь льется.

— Неужто в Сталинграде?

— Что слышал, то и говорю.

Рыжий мрачнел и хмурился, ему не хотелось продолжать этот разговор, но Кешка теперь уже не отступал.

— Ну, а как же это, — он даже не находил подходящих слов. — Ну, оборонительные укрепления, эти доты и дзоты, преграды всякие?