Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 34)

Он не ставил перед собой такой цели, чтобы облазить всю округу и связаться со всеми, кто населяет ее. Но повидать Кулака желание было. Хотя бы ради любопытства, чтобы своими глазами увидеть, что это за чудовище, и уж заодно испытать еще раз себя: не сорвется ли в нем какая-нибудь контровая гайка, что Василий Андреевич именовал «нервишками». И встреча эта состоялась. Она произошла так же неожиданно, как и все, что приходило к нему в эти дни. Сняв повязку с плеча Хозяина, Кешка сидел у костра и ждал, когда вскипит вода в котелке, чтобы промыть рану и снова наложить повязку. В это время позади что-то хрустнуло, Кешка обернулся. Там стоял человек. Кряжистый мужичина с истинно кержацкой бородищей, в широченных штанах из брезента и до того заляпанных и засаленных, что коленки их, вздувшиеся пузырями, блестели, словно покрытые лаком. И без того довольно внушительный образ как нельзя более выразительно венчал огромный барсучий или волчий малахай, надвинутый почти на глаза. На шее у него висел немецкий автомат.

— Пожалуйста, явление первое: Бармалей! — дурашливо вскрикнул Кешка и захохотал.

— А и верно! — подхватил Хозяин, с хитрецой поглядывая на того и на другого. — Бар-ма-лей... Хы, чудно: зря тебя Кулаком прозвали. Бармалей и есть. — Услышав, кто этот человек, Кешка еще раз взглянул на него и принялся за дело: снял с костра котелок с водой, потом — консервную банку с разогретым медвежьим жиром. Молчаливый мрачный Кулак подошел к огоньку и, стащив с головы шапку, тяжело присел. Кешка будто не замечал его: теплой водой обмыл края раны, затем принялся смазывать ее жиром. Хозяин кряхтел, корчился, выдавливая из себя ругательства, а в глазах его блестели слезы.

— Терпи, дедок, не тормошись, — приговаривал Кешка. — Краснота на убыль пошла. Еще разок-другой помажем и — порядок, зарубцуется. Плечо-то как, ничего?

— Двигается помаленьку.

— Раз двигается, значит, хорошо.

— Лекарь — одно слово, — вздохнул Хозяин, поглаживая здоровой рукой пиджак с разорванным рукавом. Кулак почесывался и хмуро сопел. Мрачная молчаливость этого Бармалея неприятно угнетала Кешку, даже раздражала его. Но он молчал.

Отогнав навалившуюся дремоту, Хозяин позевнул и, скосив голову, поглядел на солнце.

— Да, осень подходит, ноне она, однако, долгой будет, — сказал он. Отпил из котелка несколько глотков воды и сердито уставился на Кулака. — Теперя что, так и присохнете возле меня? Ступайте, нечего тут отираться-то и меня караулить. Однако надо в оба поглядывать. И все, что в округе делается, чтобы вот тут было, — постучал он пальцем себя по лбу. — Ты, поди, мыслишку тешишь: позабыли они про нас. А?

— Не тешу, — ответил Кулак. — Меня-то уж не забудут. На всю жись...

Голос его звучал густо, по-дьяконски раскатисто — он как бы и создан был для того, чтобы повелевать, прикрикивать на людей или на худой конец — греметь под куполом церкви. Но здесь Кулаку нельзя было пользоваться всей силой своего голоса, и он, может поэтому, больше молчал, сопел и недовольно хмурился.

— Пошли, лекарь, — буркнул он. Кешка поглядел на Хозяина и увидел на его лице молчаливое одобрение, поднялся и взял свой тройник.

— С богом! — полетело им вдогонку.

Пожалуй, ничего еще не испытывал Кешка более неприятного и брезгливого, чем идти рядом с человеком, на руках которого кровь недавнего преступления. Но идти надо, эту необходимость он ощущал всем существом своим. Сейчас он старался понять, почему Хозяин поторопился выпроводить их. «Может, его томит боль и он не желает, чтобы кто-то видел его страдания? Совсем нет: рана заживает. Послал в разведку? Быть может, и так, хотя назвать разведкой то, что преследует единственную цель: спасение своей шкуры, — наверно, слишком громко. Зато теперь я точно могу сказать Дяде, что они не отлеживаются в берлогах, не цепенеют в спячке — они бродят, чаще всего в одиночку, и, как видно, не столько по своей воле, сколько по приказу Хозяина. Но зачем он «привязал» меня к бородатому Бармалею? И даже сказать ничего не успел, — тревожась, недоумевал Кешка. — Может, он подумал, что я пристану с расспросами к этому зверю и тем самым выдам себя? Или так перепугаюсь, что тут же расколюсь? Нет, на этого тухлого червяка я не клюну, как глупый карась. Язык — враг тайны, у него не всегда хватает терпения и скромности. Зато неуместной смелости и хвастовства хоть отбавляй. Так говорит Дядя. Что не возьмет глаз мой — подправит ухо. А язык — без него конечно же скучно бывает, но меня ведь послали глядеть и слушать, а не соревноваться с ними в ораторском искусстве, я не агитатор и даже не солдат. Я — раз-вед-чик... А у разведчика язык должен быть покороче, чем у всех других, хотя бы на полсантиметрика... А еще — «Ты — охотник по воле деда Силуяна. Всегда помни об этом»...

Шли они вдоль петлястого и ворчливо-шумного ручейка, сбегавшего с гор. Шли довольно долго и все в одном направлении — на запад. Кешка на какое-то время оказался впереди Кулака, но тот, догнав его, приказал:

— Иди сзади, нехорошо мне, когда ты болтаешься там, как не знаю что...

На чистой еланке Кешка заметил двух лошадей, тревожно поднявших из травы гривастые головы.

— Кони!

— Вот и дело: сей момент мы обратаем их и того... — сказал Кулак. — Верхом сидеть можешь?

— Мальчишкой, бывало, катался.

— Мальчишкой? А ты што, мужиком считаешь себя?

— Я-то? — стеснительно помялся Кешка. — Покуда еще не настоящий мужик, но и не баба.

— Это да, — засмеялся Кулак. — Х-хо, правильно: ни то и ни се, стал-быть... Но хитрющий ты, парень. Это я самолично вижу. Меня не омманешь.

Оглядевшись, Кулак полез в кусты и вскоре вернулся оттуда с двумя уздечками в руках, одну кинул Кешке.

— Игреньку лови, он не уросливый, а я — карьку

Крадучись, Кулак подобрался к лошадям, сцапал за челку рослого пузатого мерина, накинул ему на голову уздечку и тотчас же, не дав отряхнуться, сел на него. Кешке не сразу удалось обуздать — конишка взбрыкивал и подставлял ему зад.

— Подходи смелее, не девку, однако, обхаживаешь...

Наконец Кешка обратал игреньку — он и правда был не урослив, и потому как только Кешка взобрался на его пыльную с прогибом спину, игренька надсадно фыркнул и, чувствуя у раздувшихся боков тяжелые Кешкины сапоги и покашиваясь на них, нехотя затрусил вслед за карькой. И опять на Кешку навалились думы. Он был уверен, что едут они куда-то к определенному месту, с определенной целью, поставленной, конечно, Хозяином. «Не решились ли они испытать меня на каком-нибудь новом деле, вроде того «мокрого» грабежа?» От таких догадок холодный пот выступал под рубашкой и становилось жутко. В мыслях своих Кешка снова возвращался к тому часу, когда Султан пришел к его укрытию и сказал, что его требует Хозяин. В этом он ничего не видел особенного, Хозяину надо было сменить повязку. И он поторопился, не предупредив даже Рыжего — тот так и продолжал спать у него. А Султан, не сказав больше ничего, куда-то исчез.

Солнце снижалось, а они все ехали и ехали. За высоким хребтом разгоралось зарево, и вся тайга тревожно притихла. Кешке стало вдруг душно, он, спрыгнув с лошади, опустился на колени.

— Ты что? — обернулся Кулак. — Молиться собрался?

— Да нет, погляди!

— Куда?

— А вон! — показал он на гребень, сгоравший в ярком огне заката.

— A-а... Невидаль какая... — выругался Кулак. — Вставай, поехали... Так-то кажинный день, ежели солнышко...

И опять дорога — то в гору, то под гору, если и попадались кое-где небольшие еланки — их проскакивали галопом. Кулак торопился. У Кешки с непривычки ездить верхом ломило спину, ноги казались непослушными и чужими. Перевалив еще через один хребет, они спустились к реке, и тут случилось нечто похожее на видение. На огромном сером валуне, лежавшем чуть не поперек речного русла, стоял человек. Сдернув с головы пилотку, он принялся шутовски раскланиваться.

— Поклон добрым молодцам!

— Э-э, Липат!.. — радостно вскрикнул Кулак.

— А это что за чучело с тобой? Ты погляди, как он сидит на лошади. Ну и ну, — насмешливо продолжал Липат, выбирая место, чтобы перебраться с валуна на берег. — Сразу видать — кавалерия.

— Что и говорить, — пробасил Кулак, слезая с лошади. — Двадцать лет в лейб-гвардии, слышь, жеребцом служил! Ха-хо-хо... Ну, чего ждешь — слазь, дальше не поедем.

Кешка и в самом деле не то подрастерялся, не то обалдел от усталости, он сидел на лошади, как на сабане, на каком пилят дрова, ноги его неловко болтались, а он, опершись обеими руками на холку, глядел во все глаза еще на одного лесного обитателя. Тот, оступившись в воду, наконец выбрался на берег. Выругался и принялся выливать из сапог воду. Кулак разговорился. И Кешка заметил, что он, разговаривая с Липатом, глядит не на него, а на Кешку, и так внимательно, с такой змеиной проницательностью, как еще никогда и никто не глядел на него.

— Ну, как она? — повалившись в траву, спросил Кулак.

— А так, коптим небо, топчем землю, мутим воду.

— А мы вот... Телохранитель мой, — кивком головы показал он на Кешку. — Хозяин теперь боится одного отпущать, вот и пришпандорил ко мне этого...

Липат бесцеремонно оглядел парня и, будто найдя в нем все необходимые качества для такой роли, хмыкнул.

— Ничего, подходящий, только жидковат. Желудочник, что ли? — уставился он на Кешку.