Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 33)

— А тебя как звать-величать?

— Хитер, язва, — опять зверьком глянул дедок. — Много знать хошь, паря. Никак! Хозяин — и все.

— Хозяин так хозяин — наплевать.

— Вот и договорились, — дедок косо ухмыльнулся. — Давай есть будем, брюхо, оно сердиться долго не может.

Кешка не ел, а вяло жевал, словно по принуждению. Глядел по сторонам — то на реку, то на медвежью тушу на вешелах; к сердцу присосалось что-то холодное и липкое, оттого и встреча эта как-то сразу поблекла, и удачливая охота — все стало совсем обычным.

Хозяин, мрачно насупившись, пощипывал усы, подергивал забинтованным плечом — боль, не переставая, напоминала о себе. Но было похоже, что не столько боль ранения терзала его, а что-то совсем другое. Молчание тянулось долго, уже погас костер, остыли и затвердели куски жареной медвежатины. Дедок прокашлялся и сказал:

— Вот что, паря, не станем боле об этом калякать. А в части меня не сумлевайся. Беда ли какая приключится али еще что — в виду имей. Помощь и поддержку завсегда получишь.

— Ну да чего там, — рукой отмахнулся Кешка.

— Помолчи, я, однако, знаю, об чем говорю. Мужик я сердитый, нрава крутого и спорить не советую. Понял али нет?

— Вроде понял.

— А ты не вроде, а по делу...

Солнце все ниже западало за горбатый хребет, но тепло все еще клубилось в прибрежных зарослях. Густо пахло размокшей древесной корой, рыбой и сырой медвежатиной. Хозяин и Кешка, успокоенные и сытые, спали возле дотлевавшего костра.

Петух

Рыжий шумел и ругался. Кешка услыхал сквозь сон, но глаз не открывал — ждал, когда неурочный и незваный гость протиснется меж камней и зайдет в «горницу».

— Чего расшебутился, заяц? — проворчал Кешка, скидывая с себя медвежью шкуру.

— За зайца могу и наподдавать, сегодня я злой.

— Ого! Тогда надо поскорее вставать.

— Шутить изволите?.. Зарылся, как барсук, воздух портишь и ни до чего тебе дела нету. А я вот Султана измолотил, аж кулаки стонут. Сволочь продажная! — нервными рывками Рыжий теребил бороду.

— А к чему драться-то? Богатство поделить не можете?

— Богатство? Эх ты, коромысло горбатое... — Рыжий присел на камень, устланный свежими, с еще не облетевшей листвой прутьями тальника, приготовленными для верши. — Не все мерится аршином, приятель, и богатство, оно тоже не всегда в сундуке или в котомке.

— Раз нет богатства и не стоит на вашем пути прелестная дама, драка беспричинна и глупа, как петушиный поединок, — заключил Кешка, сладко позевывая.

— Причина есть. Ты — причина, из-за тебя, черта!

Кешка протер кулаком глаза и уставился на гостя.

— Из-за меня?.. Вот это уж глупее петушиной дури.

— Насчет петухов мы еще поговорим. А сейчас с кем ни сойдешься, разговор о тебе, — уже без ругани, серьезно продолжал Рыжий, выискивая по карманам табачные крохи. — Хозяина спас! И угадал-то ведь в какой момент!

— Какой спаситель — случай подвернулся.

— Да вот не каждому такой случай подвертывается.

— Может, и ты думаешь, как Хозяин?.. Выследил, мол, или того хлеще — медведя подговорил, в преступный сговор с мишкой вступил. А?

— Смешно тебе... Что подумал Хозяин, того не знаю, — в раздумье насупился Рыжий. — А нам он сказал: мозгляки вы и шнурки против этого парнишки, и, ежели кто приобидит его, сам судить стану. Одного уже осудил: по морде съездил и сказал, чтобы на глаза больше не попадался. Вот так. А покуда медвежатину твою жарим. Живем, как на Кавказе, — шашлыками питаемся. Лафа!

— Ну а драка-то при чем?

— Драка при чем?.. — Рыжему все-таки удалось наскрести щепоть махры пополам с мусором, и он закурил, чадя едучим дымом, от которого и самому было тошно. — Видишь, какое дело. Не сказывал я тебе, а вот почему... В общем, как хошь, так и понимай. Болтается тут промеж нас один тип... так вот он знает тебя. — Рыжий прищурил глаза, словно целился в заветное яблочко, помолчал, играя бровями. — Говорит, что на одной улице жили. Не знаешь такого?

— Улица наша большая, всех знать невозможно да и незачем, — ответил Кешка, точно все сказанное его не касалось. Но какой-то внутренний голос говорил совсем другое: «Вот, оказывается, кто был с тобой — Самодуров! Пе-ть-ка... И почему раньше ты не сказал о нем — и это теперь понятно. Та-ак... Ну что же, Рыженький, такая игра мне даже лучше глянется, чем шататься по тайге и высматривать вас из-за каждого дерева. Особенно теперь...»

— Однако не в том дело, — продолжал Рыжий уже без хитрости и ехидства — просто и, пожалуй, озадаченно. — Мог ты знать его, мог и не знать — он постарше тебя. Это не самое-самое. Следит он за тобой, а один раз засек тебя где-то недалеко от заимки... Вот и наплел Хозяину три короба. Неспроста, говорит, ты шатаешься по лесу, время твое еще не приспело: таких, как ты, военкомат не тревожит. А тут, понимаешь, Султан подпевает ему — дрянь мужичишка, одно слово: купля-продажа, так и норови-ит кого-нибудь объегорить и оболгать. Хвалился, что и тебя успел обдурить: сапоги выменял... Хозяин, конечно, верил им. И, не случись той беды, когда он угораздился под медведя, не знаю, как бы все обернулось. А вот в данный момент обстановка в корне изменилась в твою пользу и ты вроде бы в герои дня вышел.

— Герой не герой, а уж звезда после долгого ненастья — это точно. Так, что ли? — невесело засмеялся Кешка.

— Звезды, Горбыль, существа неземные, о них мы ничего не знаем, потому как по тайге они не слоняются, а ты вот землю топчешь, и не забывай этого. Смешного в твоем положении ничего не вижу... Хозяин — он больше помалкивает, глазами действует, как удав на кролика. И характер у него, имей в виду, тот еще. Да и остальные, они ведь тоже о себе кое-что думают, и уж ежели не считают себя хозяевами тайги, то уж хозяевами своего слова — это, как пить дать, считают. Вчера, например, Петух, шабер твой, стало быть, сказал: «Два раза видал его, попадется третий раз, прикончу, гада». А я ему говорю: «Дом на четырех углах стоит, а не на трех — повремени до четвертой встречи, а то счастье изменит: могут укоротить тебя на целую голову». А Султан — этот подзузыкивает, как жучку на кота: «Нечего ждать, такой человек сразу надо башка секим. Поганый человек...» И, понимаешь, аж лезет на него с кулаками. Ну я, конечно, не стерпел: двинул ему разок, а сегодня еще добавил, лежит теперь и свистит в сопелку свою. Понял?..

— Чего не понять — хорошо понял.

Над убежищем чуть слышно струился солнечно-желтый поток лиственничной хвои, шуршали умершие листья берез, сквозь трещину в камнях сочилась вода и, как отсчет секундной стрелки, капала и капала на серый плитняк.

— Кто он, не знаю, — нарушил молчание Кешка. — Не встречался. Может, и правда с нашей улицы. Тут как-то видел одного в бабьей сряде: в юбке, в платке.

— Это совсем не то. Это — Авдотья! Кулак однажды погнался было за ней — ан нет, не баба, мужик. Исколошматил его, конечно, как собаку. Так он после этого, как завидит кого — оленем мчится. Его и пуля не догонит. А этот — Петух!..

И опять — чеканный звон капель, опять шелестит хвоя лиственницы да журчит река у подножья горы.

— Другой раз втемяшится в башку дурья отчаянность, — печально вздохнул Рыжий. — Так бы вот всех — разом, понимаешь, одной длинной очередью... Зло кипит во мне, ей-богу, а от чего, и сам не знаю. Не могу объяснить точно.

— Наколбасить можно запросто и себя сгубить нетрудно.

— Вот мне и не жаль себя-то. Капли не жаль! Ну, сам посуди, этот же паразит Петух — убийца, вечный уголовник. А мы вместе с ним тут туризмом занимаемся. Из одного котелка жрем. Случается, спим спина к спине. Ну?!

— Неужели убийца? — чуть слышно вымолвил Кешка, пораженный страшной откровенностью.

— Сагай знал об этом, они в одной роте были. Как-то расскандалились, он и выдал все подчистую. А сейчас, когда Сагая пристукнули, Петух рад до невозможности.

— Чему радоваться-то?

— Как чему? Свидетель... Может, за этим недощипанным Петухом что-то еще есть, черт его знает. Тут, братец, по-скорому не разберешься. Предупредить хочу: не лезь ему на глаза, а встретишь — не задирайся. Ну а уж ежели не избегнешь встречи — не мне учить тебя, как и что делать... — Рыжий поднялся, похрустывая суставами, раскинул руки, потянулся. — Дозволь мне поваляться на твоей барской перине, под мишкиным одеялом. Всю ночь глаз не смыкал, а башка болит — спасу нет. И все этот Султан...

— Чего спрашиваешь — ложись!

Рыжий еще раз взмахнул руками, точно собрался нырнуть в омут, и повалился на сено, не остывшее еще после Кешки.

— Мать из головы не выходит — жива ли, нет ли... Об девчонке думаю, — устало позевывая, сказал он. — Вдовец я, Горбыль, и ребятенок у меня есть. Дочурка... У бабушки живет. Вспомню их — кровь закипает. Нет, так жить нельзя дальше. Недостойная эта жизнь, Горбыль, мерзкая...

— А ежели тебе... — Кешка помедлил, должно быть, еще не решил, с какой стороны подступиться к разговору, который напрашивался уже несколько дней. — Чем так мучить себя, переживать, лучше уж... вернуться. А? — Он наклонил голову и поглядел на Рыжего, но тот уже спал.

Проверка

Знакомство с Хозяином — это только часть задачи, которую поставил перед Кешкой Дубровин. И вот решение этой части задачи наконец состоялось, все вроде так, как надо. Но Кешка не радовался и не восторгался, особенно после того, что узнал от Рыжего. Это как бы сковывало его волю и внушало тревогу.