Константин Кислов – Жизнь и приключения Иннокентия Саломатова, гражданина 17 лет (страница 27)

— Ежели не секрет, сколько по строевой записке значится активных штыков в нашем полку? — поинтересовался Липат.

— По строевой записке?.. Пока — я да ты да мы с тобой. Впрочем, есть еще Анисим — отставной сержант ведомственной милиции и тоже из ранбольных. Рыбу пошел ловить.

— Та-ак, — что-то соображая, произнес Липат. — Насколько я разбираюсь в военном искусстве, супротивная сторона имеет некоторое превосходство в живой силе и в технике?

— Имеет. Дядя предполагает, что к настоящему времени их — этой «супротивной стороны» — что-нибудь около двух десятков. Большинство с оружием: у кого свое, отечественное, у кого трофейное. Есть и с охотничьим. И боеприпасов в достатке.

— Так, так... А по какой причине они оседают именно здесь? — спохватился Липат.

— В точности объяснить не могу. И Дядя про это не сказывал. Может, осторожничает, сами, дескать, придет время, поймете и разберетесь. А может, и сам покуда догадками довольствуется. — Батя свернул цигарку, достал из кармана кремень и, придавив к нему большим закопченным пальцем кусочек трута, высек кресалом искру. Делал он это обстоятельно, как, вероятно, добывали эту бесценную искру наши далекие предки, не знавшие иного способа получения огня. Затем раздул искру и, когда сухой трут задымил, прикурил цигарку. — У меня, конечно, есть свои соображения по этой части.

— Интересно бы знать.

— Граница недалеко. Может, надежду какую питают. А еще одна причина — глушь, пожалуй, поболе тыщи километров от железной дороги: ни комендантских патрулей, ни милиции — ничего нету. Благодать! В тайге кержацкие заимки встречаются. А кержаки — из них кое-кто все еще стародавностью бредит, а есть и такие зимогоры, которые антихриста поджидают. В коллективизацию они беглых кулаков подкармливали да от властей скрывали, в настоящий момент поддерживают всяких «калик перехожих», бродяг, ну и этих, конечно.

— Это уж из политграмоты, Батя, и притом неконкретно.

— А другого и я не знаю. Вместе разбираться станем. Дядя, случаем, не рассказывал тебе, какие тут редкостные находки случаются?

— Не рассказывал.

— Нынче весной у одного кержака на пасеке румын целый месяц жил.

— Румын? Откуда мог взяться?

— Обыкновенный рядовой солдат румынской армии. Воевал, был в лагере для военнопленных, немцы, говорят, отколотили его, как своего нерадивого союзника. Вот он и убежал из лагеря и сюда пробрался. Кержак приютил. И все дело, оказывается, в том, что румын-то шибко богомольный. А может, только прикидывался таким. Вера у него, конечно, не кержацкая, но сходная.

— Его, надо полагать, поймали и с почетом препроводили куда следует?

— В том-то и дело, что не поймали. От кержака он ушел, но здесь не появлялся. Где-то шатается.

Над головами шелестела жесткая, налитая карминовым соком листва черемух. От гладких осклизлых камней пахло илом и прелыми листьями. Несердито журчала вода, словно вела бесконечный разговор с лесом, с горой, с травами. Изредка на камни садились кокетливо-проворные трясогузки, выхватывая из сырых трещин личинок и комаров.

Посвистывая, суетливо бегали по мочажине кулички-воробьи— блюстители порядка. Вот из-под камня выполз уж с ярко-красным венцом на голове, сторожко огляделся и пополз дальше... Созерцая эту тихую тайную жизнь, наверно, ни Батя, ни Липат не думали уже о войне, не вспоминали госпиталей с их крутым запахом карболки и хлороформа. Липат лежал на боку и задумчиво грыз кедровые орешки. Может, он думал в эту минуту о том румынском солдате, который так же, как и он, лежит, возможно, где-нибудь на берегу ручейка и слушает его чужестранную болтовню.

— Тут, знаешь, и такие попадаются, которые трибуналом заочно... — в хмуром раздумье заговорил Батя. — Совершил преступление, убег от суда... в таких случаях известно. Все доказано. Трибунал приговорил, а привести в исполнение — не привел.

Липат поднял на Батю глаза.

— Ну и как же?

— Скажу то, что объяснил мне Дядя: суд их судил, ему и распоряжаться ими.

— Суд-то распорядился, раз приговор вынес.

— Я так рассуждаю: в военное время всякое случается. Мыкаются иные и туда и сюда и сами не знают, что им надо. Да и люди опять же не одинаковы. Есть крепкие, как дикий камень, а есть — песок рассыпчатый. Поддался такой страху, не выстоял и бежит, а потом образумится, клянет себя. Только уж поздно — дело сделано. А теперь вот попадется и пусть его, варнака, — на передовую. Никаких с него обещаний, никаких объяснений — пусть кровью своей оправдывается и перед теми, кого обманул, кого обокрал, кого в беде бросил, перед живыми и перед мертвыми, перед законом и перед своей совестью. Понял или нет?

— Понять-то вроде понял, но...

— Перебить их — хитрости много не надо. Тут бы, Липат, и без нас управились. Не в этом цель. Так что предупреждаю, чтобы потом разговору не было. — И хотя это было сказано негромко и просто, но в старшинском баске Бати прозвучали нотки приказа. — Мы с тобой в тихой разведке, а как и что будет дальше, дело покажет. Не догадаемся — начальство подскажет...

Много передумал Батя за эти дни. Не раз в мыслях разговаривал с Дубровиным. И старался запомнить все, что приказывал он. В одной из последних бесед Дубровин сказал ему: «Для того чтобы помешать Астанаю сколотить банду, — а Дубровин почему-то уверен был, что Астанай обязательно примется за это страшное дело, — надо прибрать дезертиров к своим рукам раньше, чем это успеет Астанай». Трудно это или легко? Наверно, нелегко. А еще Дубровин сказал ему: «Гоняться за каждым в отдельности — пустое занятие, Ветлугин, да и оборачивается оно, как видишь, не всегда в нашу пользу. И еще одну сторону дела надо помнить: убежденный враг, идейный, так сказать, он сейчас в лес не побежит, скорее к немцам махнет, потому что у него, у «идейного», есть какие-то цели и даже свои принципы. У этих другое: любой ценой спасти свою шкуру. И вот поэтому самому заниматься каждым прохвостом — это уж непростительная роскошь. Решать надо одним разом!..»

Прошло без малого две недели, а он, Батя, наладил контакт пока только с тремя бродягами, которые странно насторожили его: среди них не оказалось ни одного из тех, кого они ищут. Эти первые контакты с таежными обитателями, однако, не обезнадежили Батю, он по-прежнему верил, что все еще впереди. «В подходящий момент сами придут», — думал он и, кажется, уже видел этот «подходящий момент».

— Вот что, Липат, — заговорил он, — когда ты проходил мимо озера, заметил развалины? Заимка когда-то стояла там.

— Ну, заметил. И что из этого?

— Придется тебе сходить туда.

— Пошто это в такую-то даль? Туда, пожалуй, километров двенадцать наберется.

— Ежели не больше...— Батя отплюнул окурок, который, описав параболу, упал в прибрежную сырость, обтер тыльной стороной ладони губы и сказал: — Приметил я там самогонный аппарат, без надобности валяется. Так вот ты ступай и доставь его сюда.

Липат недоверчиво покачал головой.

— Ну-ну, мудришь, Батя? Мне малость невдомек твоя задумка.

— А ты не спрашивай. Выполняй, что приказывают. Я все-таки старшина, да еще и сверхсрочной службы. Вот так и порешим, каптенармус...

Султан и Сохатый

Вчера Кешка встретил еще двоих. Поднялся на косогор, чтобы отдохнуть в своем «логове», и вдруг — гости. Конечно, не обошлось без конфликта, без короткой потасовки. Но это уже не столь важно. Потом сами же смеялись друг над другом. И пуще всех хохотал Султан, которого Кешка так подкинул, что он сперва ткнулся головой в камни, а потом отскочил и покатился по косогору. Под глазом у Султана сразу вздулся синий фонарь, а из разбитого носа долго не унималась кровь.

— Про тебя немножко слыхали, — пошмыгивая расквашенным носом, говорил Султан. — Рыжий про тебя сказывал. Сила, говорит, есть немножко. Потому один хочет жить.

— Не знали мы, что это твоя нора, — хриплым басом заметил дружок Султана — нескладно-рослый и угрюмый Сохатый. Непропорциональным сложением своим и увесисто пухлой верхней губой, нависшей над ртом, он действительно напоминал этого таежного великана. Нескладность подчеркивалась еще и тем, что на его широченных плечах буквально раздиралась по всем швам какая-то старомодная бабья кацавейка, надетая на голое тело. — А мы ничего. Мы так, значит... Припухли часок на твоих перинах. Мы ничего, — хрипел Сохатый, щуря ленивые и тупые глаза. — С горы спустились, глядим, х-хы... дыра какая-то. И завалились. У тебя как тут? Покусать ничего не сыщется? В брюхе ровно черти грызутся.

Кешка тоже был голоден, но не поскупился: разложил перед гостями все, что осталось от Степкиных харчей.

— Кушайте, господа.

— Х-хэ, господа... А испить у тебя не найдется? Шибко испить охота.

— Может, ты еще и гаванскую сигару у меня запросишь?

— Хы!.. Да я... Я так, к слову, господа...

— Если к слову — сбегай на речку да и принеси, и мы попьем.

— Правда твоя, — подхватил Султан, — Не серчай, пожалуйста, Горбыль. На Сохатого тоже серчать не надо, он немножко плохо головой работает. Немножко бестолковый бывает.

— Скажешь: бестолко-овый, — рявкнул Сохатый. — Покуда я хожу за водой, ты и сожрешь все. Я знаю тебя, толкового.

— Раз такое дело — воду отставить! — распорядился Кешка. — Порубаем, а потом видно будет...

— Сохатый — он глупый человек, ленивый шибко, — заговорил Султан, когда они, расправившись с едой, наконец уговорили Сохатого принести воды и остались вдвоем. — Военкомат ошибку давал. Его в сумасшедший дом надо. Ума совсем нету. Сырое мясо жрет, рыбу сырьем кушает. Аллаха нехорошо материт. Свою мамашку-папашку тоже матом ругает. Не уважает. Знаешь, почему такой смешной одежа на нем?